Дэвид Геммел – Македонский Лев (страница 28)

Парменион глубоко вздохнул, выравнивая дыхание, и спрятал меч. «Ты прав, как всегда, Ксенофонт. И я скучаю по тебе. Я дождусь своего времени.» Вернувшись в постель, он немного поворочался, прогоняя наполнявшие сознание образы. Командирские Игры, смерть матери, Дерая бежит по тренировочному полю, Дерая лежит рядом с ним в дубовой роще, Нестус умирает, утопая в собственной крови.

И ему приснилось, как он идет по темным холмам под багряными небесами. И там росло белое дерево, крону которого составляли непостижимым образом скрепленные между собой скалящиеся черепа. Мечи и копья, зажатые в костлявых руках, были его ветвями, а плодами — отрубленые головы, роняющие на землю кровь. У подножия страшного дерева росли темные цветы, с бутонами в виде человеческих лиц. Холодный ветер завывал над цветами, и Пармениону показалось, что он слышит сотни отдаленных голосов, шепотом выдыхающих: «Пощади меня! Пощади меня!»

Тень заколыхалась на холме, и Парменион разглядел фигуру в плаще с капюшоном, вставшую перед деревом. «Чего ты жаждешь, молодой воин?» — донесся из глубин капюшона женский голос.

«Крови и возмездия,» — ответил он.

«Ты получишь это,» — сказала она.

Парменион проснулся на рассвете и присоединился к Эпаминонду для завтрака на нижней террасе. Фиванец был одет в простую тунику, сшитую из серо-зеленой ткани, отчего его бледное, вытянутое лицо выглядело болезненным и изможденным. Но его темные глаза были ясными, а улыбка открытой и дружелюбной, когда Парменион присоединился к нему.

— Ты говорил о беге, Парменион. Ты атлет?

— Я быстр, и должен был представлять Спарту на Олимпийских играх. Но я допустил ошибку на последнем круге и был потеснен Леонидом.

— Интересно. В Фивах есть человек, который бегает с невероятной скоростью. Это спартанец из крепости: его зовут Мелеагр.

— Я слышал о нем. Леонид опередил его на дистанции в десять кругов год назад.

— Думаешь, сможешь обойти его?

Парменион отломил хлеб и окунул его в кувшин с луком, мягким сыром и маслом. — Если он только не отрастил себе крылья.

— Сколько у тебя денег? — спросил Эпаминонд.

— Я отписал свой дом Ксенофонту, за что он выдал мне сто восемьдесят драхм и скаковую лошадь. Надолго этого не хватит.

— Вот именно, не хватит. Знает ли Мелеагр о тебе?

Парменион пожал плечами. — Он может знать мое имя. Но какое отношение это имеет к деньгам, которыми я владею?

— Здесь в Фивах мы делаем на соревнованиях ставки. Если ты одолеешь Мелеагра — чего не удавалось никому — ты сможешь, пожалуй, увеличить свое состояние вчетверо.

Парменион откинулся в кресле. В Спарте никто не делал денежных ставок, это считалось недостойно. Но это было прекрасным способом поправить его финансы. На сегодня у него едва хватало денег, чтобы протянуть до весны. Если он учетверит сумму, то сможет обеспечить себе спокойную жизнь еще на ближайшие два года. Но что если ты проиграешь? спросил он себя. Соревнования были жесткими, бегуны использовали локти и плечи, чтобы пробить себе дорогу. В этом случае возникала опасность споткнуться, или упасть. В соревнованиях ничего нельзя было предугадать.

— Я подумаю об этом, — сказал Парменион.

Длинная тренировочная площадка была ограждена дубами с севера и запада. К востоку от нее расположилось святилище Артемиды Славы, храм с высокими колоннами, посвященный богине охоты, а на юге находилась легендарная Могила Гектора, могучего троянского героя, убитого Ахиллесом во время войны с Троей.

Разминая мышцы бедер и пояса перед разогревающим бегом, Парменион посмотрел на саркофаг Гектора. Он был из мрамора, украшен впечатляющими рельефами, изображавшими его жестокий бой с греческим героем. Парменион всегда испытывал глубокое восхищение Гектором.

Большинство спартанцев было за Ахиллеса, потому что он вышел победителем, но Парменион считал, что Гектор показал больше отваги. Оракул предостерег Гектора, что сражение с Ахиллесом принесет смерть, поскольку его противник был непобедим. На протяжении десяти лет Троянской войны оба тщательно избегали боя один на один. А потом, в одно ясное утро, Гектор увидел Ахиллеса, едущего к нему в бронзовой колеснице, его доспехи — в ярком солнечном свете — казалось, источали белый огонь. Оба встретились на поле битвы — и Гектор победил. Он сразил Ахиллеса страшным ударом в шею и увидел, как его роковой противник бьется в предсмертных судорогах.

Какая радость это была для Гектора, какой груз свалился с его сердца! Теперь он увидит, как его маленький сын вырастет, достигнув поры мужества, теперь он вновь познает мир и покой, который украл у него оракул. Он склонился над телом и снял шлем с белым гребнем с головы побежденного — и вдруг понял, что видит перед собой лицо Патрокла, любовника Ахиллеса. Гектор отшатнулся, ошеломленный и смятый. Он подбежал к греческому пленнику. «Что всё это значит?» — спросил он. — «Зачем Патрокл облачился в доспехи Ахиллеса?»

Пленник не смог посмотреть в рассвирепевшие глаза Гектора, глядя себе под ноги. «Ахиллес решил вернуться домой. Он не хочет больше сражаться,» — сказал тот.

О, теперь он захочет. Гектор знал это. Убив Патрокла, он приблизил свою погибель. Сев в свою колесницу, он погнал коней обратно за стены Трои и стал ждать вызова, который, как он знал, обязательно должен был прийти.

Через час Ахиллес появился у ворот…

Парменион завершил упражнения и подошел к гробнице, положив на нее руку.

— Ты вышел, чтобы встретиться с ним, Гектор, — проговорил он. — Это было храбрым поступком. И ты умер, как мужчина, глядя врагу в лицо.

Кости Гектора были привезены из-под руин Трои и захоронены в Фивах из-за другого оракула, который сказал: «Фиванцы города Кадма, ваша страна сохранит предначальное благоденствие, если вернете из Азии кости Гектора. Заберите их домой и славьте героя, волею Зевса.»

Фиванцы повиновались. Каждый год, как говорил Эпаминонд, они объявляли святой день, посвященный Гектору, и великое празднество проводилось на тренировочной площади, где мужчины и женщины танцевали и пили в честь троянца. И благоденствие длилось, проявляясь в торговле с Афинами на юге и экспорте благ цивилизации на север, в Фессалию и Македонию, иллирийцам и фракийцам. Фивы купались в деньгах.

Парменион втянул в себя глубокий вдох и побежал. Беговая дорожка была из выжженой солнцем глины, имела правильную овальную форму и опоясывала собой площадь для занятий. Пять кругов составляли милю. Он легко пробежал первый круг, проверяя дорожку. Все соревнования по бегу начинались и заканчивались возле святилища Артемиды, поэтому он остановился на последнем повороте перед финишем и опустился на колени, чтобы осмотреть дорожку. Здесь она была выбита сильнее, с мелкими осколками глины на поверхности. Что неудивительно, ведь в этой точке бегуны делали решающий рывок, и за многие годы дорожка пострадала здесь больше всего. Человек мог поскользнуться и упасть в этом месте, если не будет осмотрителен. Он должен сделать более широкий крюк на этом повороте… но так же будет делать и Мелеагр.

Парменион продолжал бегать около часа, увеличивая скорость в коротких, рвущих легкие спринтах перед заходом на новый круг. Наконец он трусцой подбежал к Эпаминонду, лежавшему в тени раскидистого дуба.

— Хорошо бегаешь, — сказал фиванец. — Но я не обнаружил высокой скорости. Мелеагр быстрее.

Парменион улыбнулся. — Не сомневаюсь, что он быстрее. Но скорость идет от силы, а половина дистанции — достаточное время, чтобы отнять ее у человека. Ты поставишь на меня?

— Конечно, ведь ты мой гость. Было бы невежливо не побиться на тебя об заклад. Как бы там ни было, не ставь на себя все деньги, Парменион.

Спартанец засмеялся. — Когда я смогу с ним посоревноваться?

— Через три недели начнутся Игры. Я подам заявку на твое имя. Как мы тебя назовем?

— В Спарте меня прозвали Савра.

— Ящерица? — переспросил Эпаминонд. — Нет, я так не думаю. Нам нужно что-нибудь македонское. — Он посмотрел в сторону, где за деревьями виднелся посвященный Гераклу каменный лев. — Вот, — сказал фиванец. — Мы назовем тебя простенько и со вкусом — Леон. Ты бежишь как лев, со своими короткими ускорениями.

— Почему мне не остаться Парменионом? А то смахивает на жульничество.

— Смахивает? Да это и есть жульничество, друг мой. Или, пожалуй, наше самолюбие пострадает меньше, если мы назовем это стратегией. Ты почти выиграл место в Олимпийской сборной Спарты. Если об этом узнают, никто не станет с тобой тягаться… и тогда ты не заработаешь денег. В этом случае — если ты победишь — собранное тобой золото будет по большей части спартанским.

— Мне нужны деньги, — согласился Парменион, усмехнувшись.

— И вот они идут к тебе, — ответил Эпаминонд. — Победа здравомыслия над принципами одержана. Продолжай в том же духе.

— Ты весьма циничен, — заметил Парменион.

Фиванец кивнул. — Да, я такой. Но есть урок, который жизнь преподносит всем, кто способен видеть. У каждого есть своя цена, будь то деньги, слава или власть.

— Значит, у тебя тоже есть цена?

— Конечно. Чтобы освободить Фивы, я готов пожертвовать всем, что имею.

— В этом нет ничего постыдного, — согласился Парменион.

— Если ты правда так считаешь, то тебе следует многому научиться, — ответил фиванец.

На протяжении недель, что оставались до соревнований, Парменион бегал по два часа в день, улучшая свою форму. Теперь, когда оставался всего один день, он замедлился на тренировке, мягко труся по дорожке, аккуратно растягивая мускулы. Он не имел желания начать бег, чувствуя усталость. Как говаривал Лепид, «Никогда не оставляйте свою силу на тренировочной площадке, господа.» Закончив бег, он ополоснулся в фонтане у святилища Артемиды. Как обычно, вечером он гулял по городу. Фивы продолжали поражать его своим совершенством и красочностью, и он оценил мастерство, проявленное в архитектуре города — после Фив Спарта казалась сборищем крестьянских домиков, сваленных в одну кучу во время бури.