Дэвид Геммел – Македонский Лев (страница 111)

— Может быть, — неуверенно проговорил Мотак. — Итак, где прогремит следующая война? Пойдете ли вы на города Халкидика, или через Беотию, чтобы осадить Афины?

— Это Царю решать, — ответил Парменион, и его взор устремился к восточным горам. Этот взгляд не укрылся от фивянина.

— Значит, это будет Фракия, — сказал он, понизив голос.

— Ты видишь слишком много, друг мой. Я благодарю богов, за то, что язык у тебя осторожен.

— Где настанет предел его амбициям?

— Не знаю. Более того, он и сам не знает. Он больше не тот человек, которого я знал прежде, Мотак; он теперь помешан. После Крокусового Поля он казнил сотни фокейцев, и говорят, что стоял и хохотал над умирающими. Но перед тем, как покинуть Македонию, мне довелось наблюдать, как он вел судебные дела при дворе. В тот день я знал, что он собирался поохотиться и торопился окончить до второй половины дня. Наконец он объявил об окончании разбирательств и сказал истцам вернуться на следующий день. Но когда он покинул судейское кресло, старая женщина подошла к нему с прошением, взывая к справедливости. Он обернулся и сказал, "У меня нет времени на тебя, женщина." Она осталась стоять там на мгновение, а затем, когда он пошел дальше, она прокричала: "Тогда у тебя нет времени на то, чтобы быть Царем!" Все, кто был рядом, затаили дыхание. Отправится ли она на казнь? Или на порку? Или в темницу? И знаешь, что он сделал? Отменил охоту и слушал ее дело весь остаток дня. Он даже рассудил в итоге в ее пользу.

Мотак встал и помахал, чтобы лодка прибыла за ними. — Я не говорил, что он не был великим человеком, Парменион. Сказал всего лишь, что мне он не нравится, и я ему не доверяю. И тебе стоит поостеречься. Однажды он закажет твое убийство. Зависть питает страх, а страх порождает ненависть.

— Никто не живет вечно, — ответил Парменион задумчиво. 

Пелла, Македония, осень

— Я пройду во главе гвардии. Народ должен увидеть меня, — произнес Филипп.

— Это безумие! — прошипел Аттал. — Что я еще могу сказать? В Пелле затаились убийцы, только и ждущие, как бы подобраться к тебе. Почему ты собрался на это шествие?

— Да потому что я Царь! — прогремел Филипп.

Аттал откинулся на скамье, угрюмо глядя на своего монарха. — Думаешь, — спросил он наконец, — что ты бог? Что холодное железо не способно пробить твое тело, не сможет пронзить твое сердце?

Филипп усмехнулся и обмяк. — Никаких иллюзий, Аттал. Разве можно мне думать так? — добавил он, тронув шрам над своим ослепшим правым глазом. — Но если я не могу ходить по улицам своей столицы, тогда мои враги на самом деле победили. Ты пойдешь со мной. Я доверю тебе свою защиту.

Аттал посмотрел в лицо Царю, не встретив в нем компромисса, и вспомнил их первую встречу в Фивах девятнадцать лет тому назад. Царь был тогда совсем еще мальчишкой, напуганным мальчишкой в ожидании кинжала убийцы. Но и тогда в его глазах горел тот же ярый огонь. Его дядя, Царь Птолемей, намеревался отравить его по-тихому, однако парень перехитрил его, спас своего брата Пердикку и убил Птолемея, пока тот лежал на кровати. Всё это он совершил тринадцати лет от роду. Теперь, в тридцать два, Филипп объединил под своим началом всю Македонию, создав народ, которого страшились враги.

Но такая слава — обоюдоострый меч, как понимал Аттал, она приносит либо величие, либо раннюю могилу. Македонские лазутчики из Халкидонского Олинфа доложили, что элитный отряд убийц был нанят, чтобы положить конец угрозе, исходящей от Филиппа Македонского. Не надо было быть гением, чтобы догадаться, что они, скорее всего, ударят в день Фестиваля Благодарения, когда Царь, одетый только в плащ да тунику, пройдет безоружным в толпе к Храму Зевса.

— Подумай об Александре, — предостерег Аттал. — Если тебя убьют, его ждет горький жребий. У тебя нет других наследников, а значит аристократия будет драться друг с другом, чтобы занять твое место. Александр будет убит.

Лишь мгновение Филипп колебался, теребя свою черную бороду и глядя в большое окно. Но когда он повернулся, Аттал понял, что его довод не сработал. — Я пройду среди своего народа. А теперь скажи, достаточно ли цветов разбросано по дороге?

— Да, государь, — устало ответил Аттал.

— Хочу, чтобы они были рассыпаны у меня под ногами. Это будет хорошо смотреться; впечатлит иностранных послов. Они должны увидеть, что вся Македония со мной.

— Македония и так с тобой — независимо от того, бросает она к твоим ногам цветы или нет.

— Да, да. Но это должно быть видно. Афиняне мутят воду, готовя новые помехи. У них нет денег, чтобы развернуть кампанию самостоятельно, однако они стараются подбить на это олинфян. Мне не нужна война — пока что — с Халкидонской Лигой. Скажи, как я выгляжу?

Аттал смирил норов и посмотрел на Царя. Среднего роста, тот был широкоплеч и могуч, его густые, курчавые черные волосы и борода сверкали как шерсть пантеры. Золотистые прожилки радужки его единственного зеленого глаза были подчеркнуты золотой короной в виде лавровых листьев. Туника на нем была небесно-голубого цвета, а плащ — черным как ночь.

— Ты выглядишь роскошно — как Царь из легенд. Будем надеяться, что и к концу дня ты будешь выглядеть так же.

Филипп хохотнул. — Ты всегда так мрачен, Аттал. Разве я не сделал тебя богачом? Ты до сих пор чем-то недоволен?

— Буду доволен, когда день завершится.

— Увидимся с тобой во дворе, — сказал Филипп. — И помни: должно быть не больше десяти телохранителей за моей спиной.

Оставшись в одиночестве, Филипп отошел к длинному столу и развернул на поверхности карту, начерченную на козьей коже. Слишком долго великие города, Афины, Спарта и изредка Фивы, боролись за право владеть всей Грецией; их собственная вражда порождала одну кровавую войну за другой. Афины против Спарты, Спарта против Фив, Фивы против Афин, с привлечением сил всех малых городов и областей. Бесконечный круговорот ломающихся союзов, смены сторон, ускользающей удачи.

Все три полиса в разное время тайно правили Македонией.

Филипп знал, что бескрайние войны могли продолжаться нескончаемо, ибо сотни больших и малых городов северной Греции платили дань разным хозяевам. Любой диспут меж такими городами мог быть заглушен — и заглушался — более могущественными силами. В одной только Македонии, когда Филипп пришел к власти, более двадцати официально независимых городов дали клятву верности трону. Но, несмотря на это, они формировали союзы со Спартой, Афинами или Фивами, каждый город поставлял свою маленькую армию или ополчение. Многие из них представляли собой прибрежные поселения, что могло обеспечить безопасную высадку для вторгающейся армии. Одну за одной, в течение семи лет с того дня, как стал Царем, Филипп брал эти крепости, иногда силой — как Метону, население которой было продано в рабство — но чаще легким воздействием, подкупом, или просто смешивая все три метода, что люди и называли дипломатией.

План был до неприличия прост: убрать все угрозы внутри царства посредством военной хитрости.

Он заключил ранний договор с Афинами, позволявший ему сосредоточиться на том, чтобы разбить врагов к востоку и северу. Теперь он наладил крепкие связи с Фессалией на юге, разбив Фокейскую армию, опустошавшую центральную Грецию.

Но тучи по-прежнему сгущались. Армия Филиппа вошла в независимый город Амфиполь на восточной границе — в город, который желали прибрать к рукам афиняне. Этот захват прошел не без критики — в том числе и со стороны Пармениона.

— Ты пообещал Афинам, что позволишь им править этим городом, — заметил генерал.

— Не совсем так. Я сказал им, что не рассматриваю этот город как македонский. Всё-таки тут есть разница.

— Небольшая, — ответил Парменион. — Ты заставил их поверить в то, что дашь им контроль над городом. Это означает объявление войны Афинам. Мы готовы к ней?

— Риск не велик, друг мой. Афиняне не столь богаты, чтобы развернуть войну на такой дистанции. А я не могу позволить, чтобы Амфиполь стал секретной базой для Афин.

Тут Парменион рассмеялся. — Здесь больше никого нет, Филипп. Тебе не обязательно говорить таким высокопарным тоном. Амфиполь богат; город контролирует торговые пути во Фракию и все южные подступы к реке Стримон. У тебя заканчивается монета, а войску нужно жалование.

— Так и есть, — ответил Филипп с болезненным выражением лица. — Кстати, войско еще недостаточно велико. Я желаю, чтобы ты подготовил еще десять тысяч человек.

Улыбка сошла с лица спартанца. — У тебя уже более чем достаточно воинов для того, чтобы защитить свое царство. Откуда же исходит угроза? Фракия разделена, три царя воюют там друг с другом; с пеонийцами покончено, а иллирийцам никогда не вернуть былого величия. Сейчас ты собираешь армию для завоевания — не для обороны. Так чего же ты хочешь, Филипп?

— Я хочу еще десять тысяч человек. И прежде чем ты задашь еще один вопрос, мой спартанский друг, не ты ли сам посоветовал мне однажды держать свои планы в секрете? Хорошо же, ну так я следую твоему совету. О том не будет знать никто, кроме Филиппа. И разве не мой стратег учил меня природе империи? Мы остаемся сильны, говорил он, только пока мы растем.

— Да, так он и говорил, государь, — согласился Парменион, — но, как и в любой стратегии, здесь встает вопрос меры. Армию нужно снабжать, линии сообщения должны быть открыты и легко проходимы. Твое главное преимущество перед Афинами — в том, что твои приказания выполняются незамедлительно, в то время как афиняне должны собрать ассамблею и днями, а может и неделями обсуждать решение. К тому же, в отличие от персов, мы не приспособлены к империи.