Дэвид Эддингс – Властелин мургов (страница 20)
— Он расспрашивал о нас и платил за это большие деньги.
— Я могу велеть арестовать его, если хотите. Мне самому не терпится задать ему несколько вопросов, и в моей власти продержать его здесь несколько месяцев, если нужно.
Гарион немного подумал и отрицательно замотал головой, притом лицо его выражало сожаление.
— Он маллорейский гролим, и, если вы посадите его в тюрьму, выбраться оттуда будет для него минутным делом.
— Наша центральная тюрьма весьма надежна, Белгарион, — безапелляционно заявил Вэрен.
— Не настолько, Вэрен. — Гарион улыбнулся, вспомнив, что император до упрямства самоуверен в таких вопросах. — Скажем так: Нарадас располагает сверхвозможностями для этого. Тут такое дело, что лучше об этом не говорить.
— Ну, нет так нет, раз такое дело, — неохотно согласился император. Гарион кивнул.
— Учитывая все это, лучше велеть вашим людям присматривать за ним. Если он не заподозрит, что нам известно о его пребывании здесь, то мы можем выйти и на других людей или, по крайней мере, получить дополнительную информацию. Харакан тоже, насколько я понимаю, побывал в Толнедре, и мне хотелось бы знать, есть ли между тем и другим какая-то связь.
Вэрен улыбнулся.
— Ваша жизнь, Белгарион, более многосложна, чем моя. Мне приходится иметь дело с реальностью в единственном числе.
Гарион пожал плечами.
— Зато мне есть чем заполнить свободное время.
В дверь тихо постучали, и лорд Морин, шаркая ногами, вошел в комнату.
— Извините, что мне приходится беспокоить ваши величества, но поступили неприятные новости из города.
— Что случилось, Морин?! — воскликнул Вэрен.
— Кто-то убивает членов Хонетской династии — потихоньку, но весьма действенно. За последние две ночи не стало нескольких человек.
— Они умерли от яда?
— Нет, ваше величество. Убийца действует попроще. В позапрошлую ночь он придушил нескольких человек их же подушкам, имело место и одно падение из окна со смертельным исходом. Поначалу смерть всех объяснили естественными причинами, но в последнюю ночь убийца пустил в ход нож. — Морин осуждающе покачал головой.
— Страшно, просто страшно.
Вэрен нахмурился.
— Я было начал думать, что все старые междоусобицы улажены и позабыты. Вы не думаете, что это Хорбиты? Они иногда хранят обиды вечно.
— Похоже, никто этого не знает, ваше величество, — ответил Морин. — Хонеты напуганы. Они либо покидают город, либо превращают свои дома в крепости.
Вэрен улыбнулся.
— Я думаю, что неприятности Хонетов я перетерплю. А этот тип не оставляет никаких… расписок? Не известен ли он по прежним убийствам?
— Ни малейших зацепок, ваше величество. Не выставить ли мне охрану у домов Хонетов — у покинутых домов?
— У них есть своя охрана. — Император неопределенно пожал плечами. — Однако неплохо бы навести кое-какие справки и дать этому типу понять, что мне хотелось бы переговорить с ним.
— Вы собираетесь арестовать его? — спросил Гарион.
— Нет, я еще не знаю, пойду ли так далеко. Я пока что хочу выяснить, кто это, и предложить ему придерживаться правил игры, вот и все. И прежде всего меня интересует, кто же это такой.
У Гариона, однако, были собственные подозрения насчет подоплеки этих убийств.
Празднование Ирастайда в Тол-Хонете было в полном разгаре. Гуляки, многие в сильном подпитии, кочевали с пирушки на пирушку, богатые семейства бессовестно кичились друг перед другом своими сокровищами. Дома богачей и знати были разукрашены разноцветными флажками и фонариками. На роскошные пиры уходили целые состояния, а развлечения часто перехлестывали границы приличия. Хотя празднества во дворце проходили более сдержанно, император Вэрен тем не менее считал своим долгом продемонстрировать гостеприимство в отношении местной элиты, включая тех ее представителей, которых в обычное время он не переносил.
Все мероприятия были распланированы задолго до праздников. Вначале должен был состояться официальный государственный банкет, за ним последовать бал.
— Вы оба будете моими почетными гостями, — твердо заявил Вэрен Гариону и Сенедре. — Если уж я это терплю, то и вам придется.
— Я предпочла бы обойтись без этого, дядя, — сообщила ему Сенедра с грустной улыбкой. — Мне сейчас не до праздников.
— Жизнь не кончается, Сенедра, — ласково убеждал ее Вэрен. — Пир, хоть и скучный, хоть и во дворце, может отвлечь тебя от жизненных тягот и трагедий. — Он пристально посмотрел на Сенедру. — К тому же, если тебя не будет, Хонеты, Хорбиты и Ворды такого наговорят по поводу твоего отсутствия…
Сенедра быстро подняла голову, глаза ее заблестели.
— И то правда, — промолвила она. — Но дело еще и в том, что мне нечего надеть.
— Да здесь во дворце несколько шкафов с твоими нарядами, Сенедра, — напомнил ей император.
— Да, конечно, я и забыла. Ну что ж, дядя, буду счастлива поприсутствовать.
Она действительно выглядела таковой, когда, одетая в кремовое бархатное бальное платье, с сияющей короной на огненных кудрях, вошла в танцевальный зал под руку со своим мужем, королем Ривским. Гарион, одетый в позаимствованный голубой камзол, который заметно жал в плечах, отнесся к мероприятию безо всякого энтузиазма. Как глава другого государства, находящийся с визитом, он был обязан выстоять по меньшей мере час рядом с императором в танцевальном зале, произнося пустые дежурные фразы в ответ на вежливые речи многочисленных Хорбитов, Вордов, Ранитов и Боурунов, а также их жен, зачастую достаточно легкомысленных. Бросалось в глаза отсутствие Хонетов.
Ближе к концу этой бесконечной церемонии графиня Лизелль, блистая своими цвета светлого меда волосами, в бледно-лиловом парчовом платье, подошла к Гариону под руку с принцем Халдоном.
— Держитесь, ваше величество, — тихо сказала она Гариону, присев в реверансе. — Даже такие мероприятия не бесконечны, хотя может казаться и наоборот.
— Благодарю вас, Лизелль, — сухо ответил он.
После того как поток желающих засвидетельствовать свое почтение иссяк, Гарион, стараясь держаться предельно учтивым, слонялся среди гостей, устав слушать одно и то же: «В Тол-Хонете никогда не бывает снега».
В конце этого бала при свечах оркестр арендийских музыкантов стал нудно выводить весь репертуар мелодий праздничных песнопений, общих для всех королевств Запада. Их лютни, виолы, арфы, флейты и гобои создавали практически неслышный фон для болтовни императорских гостей.
— Я пригласил госпожу Альдиму, чтобы она спела нам сегодня, — обратился Вэрен к узкому кругу Хорбитов. — Ее голос должен был стать апофеозом празднеств. К несчастью, из-за погоды она побоялась выйти из дома. Я понимаю ее: она очень бережливо относится к своему голосу.
— И хорошо, что так о нем заботится, — сказала женщина из Ранитов, стоявшая рядом с Гарионом, своему спутнику. — Начать с того, что у нее не такой уж и великолепный голос, к тому же время его не пощадило — все эти годы Альдима поет по кабакам.
— Что за Ирастайд без песни?! — обратился к гостям Вэрен. — Может быть, кто-нибудь из прекрасных дам порадует нас одной-двумя песнями?
Дородная боурунская женщина средних лет тут же откликнулась на предложение императора и в сопровождении оркестра попыталась исполнить популярную песню, однако ей не удавалось одолеть высокие ноты этой партии. Когда она с раскрасневшимся лицом, запыхавшаяся, закончила выступление, раздались жидкие аплодисменты, длившиеся секунд пять. Потом гости вернулись к болтовне.
И тогда музыканты заиграли арендийскую песню, настолько старинную, что ее зарождение терялось во тьме веков. Как и большинство арендийских вокальных произведений, она была грустной, начиналась в минорном ключе с затейливого водопада звуков на лютне. На подходе к главной теме вступила виола, потом к ней присоединился сочный контральто. Постепенно этот голос заставил погрузиться в молчание доселе неугомонных гостей. Гарион был поражен. Это, стоя недалеко от оркестра, графиня Лизелль присоединилась к музыке. У нее был очаровательный голос — густой, завораживающий, обволакивающий, как мед. Гости, находившиеся поблизости, отпрянули из уважения к этому голосу, давая ему место. И вдруг, к удивлению Гариона, Сенедра вступила в этот круг и встала рядом с драснийкой, облаченной в бледно-лиловую парчу. Когда флейта взяла на себя ведущую партию, хрупкая ривская королева подняла голову и присоединила свой голос к голосу Лизелль. Без особых усилий ее голос стал взбираться вверх в унисон с флейтой, настолько идеально подходя по высоте и окраске к ее звучанию, что трудно было различить, где звук инструмента, а где — голос Сенедры. Однако в ее пении явственно слышался отзвук глубокой печали, и Гарион почувствовал, как к горлу подкатил комок, а на глаза навернулись слезы. Несмотря на праздничную обстановку вокруг, было очевидно, что Сенедра ни на мгновение не расстается со своей болью, укоренившейся в ее сердце, и никакое веселье не может рассеять этой боли или даже отвлечь от нее.
Пение закончилось, и раздался шквал аплодисментов.
— Еще! — неистовствовали гости. — Повторить!
Уступая требованиям публики и вдохновленные аплодисментами, музыканты заиграли начало той же самой старинной песни. И вновь лютня рассыпалась тем же хватающим за сердце каскадом аккордов, но на сей раз, когда виола подвела Лизелль к главной теме, зазвучал и третий голос — голос, который Гарион знал так хорошо, что ему и не требовалось взглянуть, кто же это поет.