Дэвид Джерролд – "Зарубежная фантастика -2024-11. Книги 1-19 (страница 57)

Она остановилась у дорожки: — Вы преследуете меня?

Я покачал головой: — Нет.

— Ну, тогда уходите.

— Вы грубая, знаете?

Она посмотрела равнодушным взглядом.

— Вы не даете человеку даже шанса.

Она мигнула: — Извините. Разве я знакома с вами?

— Э-э, мы были вместе в автобусе, помните? Прошлой ночью?

Она покачала головой: — Ничего не помню о прошлой ночи. Вы один из парней, трахавших меня?

— Что? Нет… то есть, я… что?

— Я совсем ему не нужна. Знаю, что думают люди, но он ни разу не дотронулся до меня. Ему нравится смотреть, как я делаю это м молодыми людьми, которых он выбирает. А потом ему нравится… ну, вы понимаете.

— Почему вы остаетесь с ним?

Она пожала плечами: — Не знаю. Мне некуда больше идти. — Потом добавила: — Я в самом деле извиняюсь. Я совсем вас не помню. Была под кайфом прошлой ночью. Он достал голубые колеса. Не думаю, что делала это с кем-нибудь, но не совсем уверена. Вы были там?

— Я же сказал. Мы были вместе в автобусе. Помните? Автобус в город?

— О, да. Извините. Иногда я совсем не помню. Раз вы говорите… — Потом она отвернулась, нагнулась к земле и развернула свой пакет, открыв большую кучу мясных обрезков и костей. — Он любит это. Рэнгл!, — позвала она. — Ко мне! Сюда, Рэнгл, ко мне, а то я отдам все собакам! — Она снова повернулась ко мне: — Я не люблю порошок, но… ну, иногда это помогает. Понимаете? Иногда мне… одиноко. Понимаете?

— Да. Понимаю.

— Страшно, правда? Если знаешь, куда идти, есть еще много народа, но все они — толпы чужаков. Я нигде никого не знаю.

— Понимаю, что вы имеете в виду. И все всегда кажутся такими возбужденными. Словно ускорилось социальное броуновское движение…

Она глядела равнодушно. Не поняла.

Я сказал: — Оттого, что теперь осталось мало людей, мы все двигаемся быстрее, чтобы забыться в разнообразии.

Она уставилась на меня. Я сморозил что-то глупое? Или она не поняла? Она сказала: — Я хочу быть умной. Вроде вас. Но будешь умной — перестанешь быть нужной. Поэтому я перестала становиться умной. — Она глядела с болью. — Порошок страшно помогает. С порошком можно очень быстро стать глупой. — Она прикусила язык, словно сболтнула что-то ненужное. Снова громко начала звать: — Эй, Рэнгл! Ко мне! Где ты? — Нотка нетерпения была в ее голосе. Она повернулась ко мне: — Он вам понравится. На самом деле это очень дружелюбный пес, я просто не знаю, где он сейчас.

— О, ну… может, он застрял в автомобильной пробке или что-нибудь еще.

Она не прореагировала на шутку. Снова повернула на меня взгляд широко открытых глаз: — Вы так думаете?

— Вы все еще под порошком?, — спросил я.

— О, нет. Не нюхала со вчерашнего. Мне это не нравится. Почему вы спрашиваете? — Прежде чем я ответил, она схватила меня за руку. — Я странная? Извините меня. Иногда я становлюсь странной. Бывает. Но никто не говорит мне, странная я или нет. Иногда это пугает меня — что я могу быть такой странной, что никто не хочет сказать мне об этом. Один раз кто-то достал порошок, а мне осталось только пищать, потому что у меня настало время и я не хотела рисковать кровотечением, мне было очень скучно. Они не понимают, почему я не хихикаю, вроде тех…

— Да, — сказал я, — вы странная.

Она посмотрела мне в лицо. Глаза были очень большими и очень темными. Она выглядела, как маленькая девочка. Она сказала: — Спасибо. Спасибо, что сказали мне. — Она замигала и я увидел, как слезы набухают в ее глазах. — Я больше ничего не знаю, кроме того что люди говорят мне. Поэтому спасибо, что сказали мне правду.

— Вы ненавидите меня?

Я покачал головой.

— Вы жалеете меня?

— Нет. — На мгновение я вспомнил отца. — Нет, больше я никого не жалею. Это только убивает.

Она продолжала смотреть на меня, но долго ничего не говорила. Мы стояли в сумерках Колорадо, пока звезды не взошли над головой. К западу горы были облиты слабым оранжевым сиянием. Теплый ветер пах медом и сосной.

Молчание меж нами стало неудобным. Я начал думать, не должен ли извиниться за то, что был честен с нею. Наконец, она сказала: — Хотела бы я знать, куда убежал проклятый пес. Не похоже на него пропускать обед. Рэнгл! — Она казалась раздраженной, потом, словно стесняясь гнева, сказала: — Не знаю, почему я так расстраиваюсь, ведь в действительности это не мой пес. То есть, он просто бродячий. Я немного приручила его… — Потом она сказала: — … но он единственный, кого я знаю, кто… ну, ему все равно, что я странная. Рэнглу все равно. Понимаете?

— Да, понимаю. В эти дни всем нам кто-то нужен. — Я улыбнулся ей. — Потому что мы сами — все, что у нас осталось.

Она ответила не сразу. Уставилась на бумагу с обрезками мяса. Над головами включилось уличное освещение, заполнив сумерки мягким сиянием. Когда Марсия наконец заговорила, голос был очень тихим. — Знаете, я отличала, что важно в жизни, а что нет. Быть красивой было важным. Я исправила нос — все лицо — потому что хотела быть красивой. Например, вы могли бы исправить эту шишку на носу…

— Я попал в аварию на мотоцикле, — сказал я.

— … но внутри вы остались бы собой, правда? Ну, это и случилось со мной. Я переделала лицо, только после всего, я — все еще я. Мне кажется, это случилось и с миром. Мы остались теми, кем были в прошлом году, только наша внешность изменилась, а мы еще не знаем об этом. Мы не знаем, кем предполагаем быть дальше. Я нервничаю и пугаюсь все время, — сказала она. — Я имею в виду, что если я узнаю, кто я есть, а потом кто-то придет и скажет, что это не так, то кем же я буду после всего? Понимаете, о чем я?

Я сказал: — Гуси. Мы хотим быть лебедями, а нам говорят, что мы гуси и даже не очень хорошие гуси.

— Да, — сказала она. — Вот хорошо. Вы понимаете. Иногда мне хочется знать, есть ли кто в мире, кто чувствует, как я; иногда я даже нахожу таких, но всегда сюрприз — обнаружить, что я не совсем одинока.

Она дрожала и я обнял ее: — Я понимаю.

Она сказала нетерпеливо: — Я сейчас поняла, где Рэнгл. Он, наверное, появится завтра, улыбаясь и помахивая хвостом. Он настоящий шутник, но я не люблю волноваться. Может, вы видели его? Белый пополам с коричневым, почти розовым, очень лохматый, с большими шлепающими лапами, как будто в комнатных шлепанцах. Большие коричневые глаза и черный влажный нос.

Да, я видел его.

Из стеклянной кабинки над круглой комнатой.

Вчера ночью. С Джиллианной.

Он был на десерт.

Я почувствовал спазмы в желудке. О, дерьмо. Как я должен преподнести ей это?

Марсия взглянула на меня: — Вы что-то знаете?

— Э-э, Марсия, я… э-э, не знаю, как сказать вам, но… — Просто скажи правду, проговорил голос в моей голове. — … э-э, Рэнгл мертв. Он, э-э… попал под машину. Это случилось вчера поздно ночью. Я видел. Он умер мгновенно. Я не знал, что это был Рэнгл, пока вы не описали его.

Она покачала головой: — О, нет, это не он! Вы уверены, Джим? — Она исследовала мое лицо в поисках знака, что я ошибаюсь.

Я с трудом сглотнул. Горло свело. Я вспомнил, что слышал в кабинке, как пес некоторое время попрошайничал возле интендантства. — Марсия, — сказал я, — Я уверен. Он был примерно вот такого роста, правда?

Она медленно кивнула. Тяжело задышала, словно ей не хватало воэдуха. Потом закрыла лицо руками. Словно враз разбилась на тысячу кричащих кусочков и только давление рук удерживало их от разлета.

Потом резко выпрямилась и ее лицо превратилось в маску. Когда заговорила, голос был неживым. — Со мной все в порядке. — Пожала плечами: — Он всего лишь пес. — Она снова превратилась в зомби.

Я пристально смотрел, как она наклонилась и подняла пакет мясных обрезков, которые Рэнгл не будет есть. Она аккуратно свернула бумагу, подошла к ближайшей мусорной урне и бросила пакет туда. — Теперь мне больше не о ком заботиться.

— Марсия, с заботой все в порядке. У всех есть о ком заботиться.

— У меня нет, — сказала она и запахнула плащ, словно защищаясь от холода, но ночь была теплой и холода не было. Она прошла мимо, коснувшись меня, и двинулась прочь.

— Марсия! — Она продолжала идти и я понял, что бессилен остановить ее. Чувство бессилия разгневало меня — то же чувство, когда отец уходил от меня навсегда. — Нет, черт побери! Я устал от людей, уходящих от меня! — Что-то сверкнуло, как в кинокадре, я пролетел пространство между нами и схватил ее руку. Я развернул ее к себе: — Брось это, — рявкнул я. — Это действительно глупо! Я уже видел, как бывало с другими! Ты начинаешь уклоняться от жизни, потому что она ранит! Каждый раз ты делаешь по шагу, но очень скоро это входит в привычку, автоматическую, и ты бежишь от всего. Конечно она ранит! Ранит настолько, насколько ты заботишься! И только это доказывает, насколько ты жива!

— Уходи! Мне не нужны проповеди!

— Правильно! Не нужны! Тебе нужен год в пробковой комнате!

Она вырвалась, глаза стали дикими. — Замолчи!, — крикнула она. Я чувствовал ее руки-клешни.

— Почему? Потому что это может оказаться правдой? Говоришь, что боишься быть странной, что можешь оказаться одной из этих леди с яичницей на щеках, но никто не хочет сказать тебе? Ну, так вот я тебе говорю! Если ты сейчас убежишь от меня, это будет первым шагом к яичнице!

Она глядела, словно я ударил ее, мигая в сиянии уличных ламп. Напряжение спадало по мере того, как слова проникали глубже в сознание. Я почти видел, как они пронзали слой за слоем. — Я останусь, — сказала она, — я не хочу возвращаться.