Дэвид Духовны – Мисс Подземка (страница 41)
Мир Пуп-лички
Эмер проснулась, лежа головой на клавиатуре компьютера. Был день; судя по углу падения света – утро позади. Сколько времени писала или сколько проспала, она не помнила, но клавиши оставили квадратные вмятинки на ее горячем, блестевшем лбу. Ее лихорадило. Эмер глянула в нижний угол компьютерного экрана и увидела, что слов в файле под названием “Богизабытые” больше 55 тысяч. Невозможно, подумала она, бредятина какая-то, небось, но файл все же сохранила.
Завтра выпускной, поэтому сегодня Эмер в школу ехать не надо, что и к лучшему. Ей нужно было поговорить с Коном, увидеться с ним, прежде чем они столкнутся на церемонии. Эмер набрала его номер – впервые с тех пор, как позвонила ему и бросила трубку. Они договорились встретиться в главной публичной библиотеке на Сорок второй улице. Эмер не вполне понимала, почему именно там, но это место казалось по сути своей нейтральным, публичным и вместе с тем сокровенным, тихим, утонченным и безопасным.
Эмер все детство ходила в Нью-Йоркскую публичную библиотеку и даже научилась любить это нелепое слово – Публичка, Пуп-личка. Получалось уместно, поскольку все мы питались от пуповины этого знания. И Эмер обожала главное здание с каменными львами на страже и книги – их обилие. Это дворец, выстроенный для книг, когда тех считали знатью, подобный развалинам религии, которая давно умерла, – религии письменного слова. Эмер там отчего-то было так же защищенно, как в церкви. “Святилище, – как шепелявил Чарлз Лоутон, Горбун из Нотр-Дам[177], – святилище”.
Эмер вошла в главный вестибюль и отправилась искать давно не переиздававшуюся книгу, которую помнила по своим детским годам бунта против Бога, не позволявшего ей любить его так, как ей нравится. “Книга фей и демонов Старого Света” – так она называлась, и выносить ее из библиотеки не разрешали. Эмер полистала ее в уголке и увидела там много такого, от чего она замирала, изумляясь и внезапно узнавая. Они все были тут – Бан Ши, ганкана, Папа Легба, Царь драконов и пройдоха Ананси, богиня-паучиха, и много кто еще. Страницу за страницей Эмер фотографировала книгу на телефон.
Кон появился через несколько минут. Они приветственно расцеловались. Эмер ощутила кончик его языка у себя на губе, потянулась к этому вкусу и аромату. Ганкана. Он повернул старую книгу обложкой вверх, разглядеть.
– Это что за херня чокнутая?
– Это чокнутая херня, именно так. Должна рассказать тебе кое-что, и покажется оно, возможно, чокнутой метафорой, но уверяю тебя, я не чокнутая и не говорю метафорами. Я в своем уме и выражаюсь буквально.
– Понятия не имею, о чем ты, но ладно, выкладывай.
Она рассказала ему, что смогла вспомнить о первом сне – о Сидни и Сиде, об Ананси, о видеозаписи гибели Кона, о сделке и о том, соблюдена она или нет, о Ницше и вечном возвращении, о своих точках соприкосновения с иммигрантской историей этой страны, выписанной здесь, в Нью-Йорке, в миниатюре, о доставщиках и о мадам, что отводит любовниц, о параллельных вселенных и новой физике, подтверждающей сущностное единство материи, – об этом она толком не знала ничего, но улавливала чутьем из своего дробного личного опыта. Кон сидел и слушал – лицо каменное, как показалось Эмер. Ее искренность отменяла любые шутки. Наконец она умолкла, выдохнувшись минут за двадцать.
Кон, по-актерски умело отмерив время, выждал положенное количество ударов пульса, после чего произнес:
– Что ж… у нас еще будет секс или как?
Эмер не ответила.
Кон слышимо выдохнул.
– Ты серьезно?
– Ага.
– Ну, я запутался.
– Это путано.
– Нет, не в этом всем, – сказал он, небрежно махнув рукой на исполинский том сказок и фольклорных божеств.
– А в чем тогда?
– В этой… Слово не подберу… фантазии?
– Это не фантазия.
– Тогда это, бля, я не знаю. В смысле, если ты больше не хочешь меня видеть, я понимаю, но вот это все очень странно.
– Думаешь, я не хочу тебя видеть?
– Эмер, ты только что рассказала мне несуразную байку о феях и пауках, суть которой сводится к тому, что моя жизнь окажется в опасности, если я продолжу с тобой видеться.
– Я это не выдумала.
– О, раз тут лежит этот комикс, ты это не выдумала. – Он сердито отпихнул книгу.
Эмер помолчала – попробовала поставить себя на место Кона. Реагировал он разумно – возможно, куда разумнее того, что она ему рассказала. Ей, само собой, стало сиротливо, опять одиноко.
– Как еще можно объяснить наши чувства? – спросила она. – Этот пыл, ощущение, что все это с нами не впервые?
– Не знаю, но есть тысяча объяснений, к которым я бы прибег прежде этого.
– Например?
– Например, любовь, например, судьба, например, мы подходим друг другу, например, ты – шоколад на моем арахисовом масле[178]. Не знаю. Я не поэт. Но вот это не буквально. Любовь велика, а мы малы. Любовь больше нас, и чтобы как-то ее объять, мы выдумываем сказки. Не начинай верить в придуманные сказки, чтобы объяснить то, чему объяснения нет. Есть такая штука – таинство.
Эмер понимала, что делиться своим безумием было глупо. Надо было просто выложить отцу – его ум способен принять эту красивую чепуху. В точности так же, как Кон подходил ей, она Кону не подходила. Теперь-то она это видела. И все же не сдалась. Чуть ли не извне услышала, как продолжает настаивать:
– Но, может…
– Что?
– Ты слыхал о планетах-призраках?
– Еще и планеты-призраки? Иисусе, во тебя мотает.
– Какова нравственная причина любых поступков? Мое удовольствие? Или же просто неточный расчет того, каково величайшее благо для большинства людей?[179] Или же есть нечто незыблемое под названием “правильно”?
– Черт бы драл, я не догоняю. Вечно я беру на себя в библиотеках слишком много.
Но Эмер вновь набирала обороты.
– По-моему, нравственность – она как Земля, одинокая планета в холодном космосе. А на нас влияет то, что мы видим и считаем, что знаем, – планеты на нашей орбите, действующие на нас этической силой тяжести, и так далее.
Кон возразил, пытаясь вернуть разговор обратно на землю.
– Попробуй быть чуточку односложнее – я актер. – Эмер грустно улыбнулась этому привычному самоуничижению, тому, как он вечно себя недооценивает, Кон же продолжил: – Ты, кажется, расстроена из-за какого-то, что ли, религиозного понятия о себе как о, в кавычках, прелюбодейке.
– Нет. Не совсем. Но меня тревожит неизвестное и незримое.
– Планеты-призраки ума? – предположил он осторожно, как участник викторины, не уверенный в ответе.
– Именно. Что, если мы используем Бога – или богов, или прошлые жизни, или жизни будущие, или рай с адом – как духовную темную материю, всякое такое, чего не увидишь и не докажешь, всякие нравственные планеты-призраки, чье существование мы допускаем или выдумываем и которые придают форму нашей нравственности, влияют на нее? И выбираем поступать так, словно это все не всамделишное, на свой духовный риск?
– Давай я попробую разобраться. Итак, значит, мы лепим себе нравственную жизнь в этой жизни из чего придется, а эта жизнь – единственное, что мы способны увидеть и потрогать, о чем можем знать наверняка? – спросил он, словно утратил веру в то, что произносит, посреди фразы.
– Что-то в этом духе.
Он примолк. Эмер видела, что он натужно дышит.
– Если ты просто больше не хочешь со мной видеться, так и скажи. Найди порох на это.
– Если б я знала, что хочу сказать, думаешь, я не сказала бы напрямик?
– Я уже не знаю.
– Зато я знаю – просто слов не могу найти. Но что-то мне подсказывает, ни ты ни я – не те, кем могли бы быть.
– В смысле?
– В смысле – ты актер.
– Вот не надо теперь.
– Нет, а что, если ты в этой жизни не шагнул за рамки, потому что тебе сделали уютно, твой ум убаюкали? А что, если ты на самом деле переодетый король, забывший свою истинную природу?
– Прям Дисней какой-то, – небрежно бросил он.
– Мне, скорее, видятся лотофаги.
– Эй, это, бля, планета-призрак из программы по литературе для старших классов.
– Да ты злишься! Но да. И это знание ты помнишь откуда-то, но, может, ты – спящий Улисс, а может, и я тоже, и может, проснуться нам удастся, только отвергнув эту любовь, выбрав работу без изъяна. Ты полагался на свою красоту и обаяние – и на доброту женщин, сначала Мамину, а теперь хочешь положиться на мою.
Эмер заметила, что его это уязвило.
– То есть ты это делаешь ради меня? Твое нежелание видеть меня больше – ради моего же блага, глупого ебаного актеришки? То есть ты уходишь, я ухожу от Мамы, и тогда – и только тогда – я научусь пи́сать стоя и быть мужчиной без помощи и любви женщин?
– Может, и так. Я на самом деле не знаю, все слишком смутно.
Возник ощутимый сдвиг. Кон встал, отряхивая с груди нечто незримое.