Дэвид Духовны – Мисс Подземка (страница 38)
– Мне нравится так считать. – Он улыбнулся, довольный собой.
Станция “Семьдесят девятая улица” возникла, и ее проехали. Они сидели молча, двери открылись и закрылись на “Восемьдесят шестой улице”, а это означало, что сегодня вечером Эмер своего отца не навестит. Каждый предпринятый шажок, каждый миг отсрочки она понимала, куда катится, но сказала себе, что способна остановиться в любую минуту, что у нее всегда будет возможность сорвать аварийный тормоз. Ничего дурного она не сделала. Они ничего дурного не сделали. Он милый парень. Она милая девушка. Эмер потянулась к его руке.
– Господи, – произнесла она.
– Что?
– Когда я к тебе прикасаюсь. Оно вот так. Как наркотик.
– Ты прямо как моя ирландская бабушка.
– Гадость какая.
– Не в этом смысле – она мне когда-то говорила, что я красавчик, сама знаешь этих бабушек, она говорила, что я из ганкан.
– Я вообще-то знаю, кто это.
– Да? И кто?
– Поцелуй меня.
Он поцеловал. Она ощутила, как дурман втекает в нее через их общую с Коном слюну. На следующей станции ей выходить.
– Почему я? – спросила она его напрямик. – Из всех женщин Нью-Йорка, из всех женщин в подземке ты выбираешь тридцативосьмилетнюю учительницу начальных классов. Это скверный телесценарий.
– Ну, я снимался в “Больнице”. В арке на три эпизода.
– Чтоб я больше этого не слышала.
– Может, ты себя не видишь так, как тебя вижу я.
– Да?
– Может, ты – моя ганкана.
– Мы – ганканы друг для дружки?
– Конечно. Очень похоже на то, что в народе называется химией. Химия в квадрате. Просто.
– Оно не так устроено. Не бывает женщин ганкан.
– Почему? А как же суккубы или Лилит? Я слыхал о таких. Мы разве сами не можем правила выдумывать?
– Нет, – ответила она. – Слишком много есть причин, почему это ужасная мысль, и надземная херня под названием “приличное общество” – лишь начало списка этих причин. Моя жизнь… видала я такие грёзы и в сделки вступала… и к тому же я в опасности.
– Мы все заключали паршивые сделки. Жизнь трудна.
– Ты не понимаешь. На некотором глубинном уровне нравственности, воли Божьей – или воли богов, – мне нельзя с тобой видеться. Конкретно с тобой.
– По-моему, ты драматизируешь. Самую малость. – Он улыбнулся.
– Пощупай мне голову. – Эмер взяла его руку и провела пальцами по шраму, где когда-то ей удалили опухоль. – У меня была опухоль.
– Бедная.
– Нет, тсс. Не надо. Давным-давно у меня была опухоль, от нее случались видения, теперь все в порядке, но я по-прежнему ведьма, у меня все еще случаются грёзы от этой призрачной опухоли – призрачные грёзы. И я не чокнутая.
– Я так и не думаю.
– Ты не просто так это говоришь? Может, тебе хочется сойти с этого поезда, прежде чем мы докатимся до Психтауна?
– Нет, вряд ли.
– Так, значит, мои видения – видения ли они, или действительность, или грёзы – для тебя не значимы?
– Может, и значимы.
– Может, и значимы, тут ты прав, ладно. Но эти видения показывают мир, – мир, в котором есть правила, и эти правила гласят, что свои правила так вот запросто придумывать нельзя. Иначе тут-то общество и рушится, разверзается ад и воцаряется хаос.
– Коты и псы живут бок о бок?[173]
– Что?
– Билл Мюррей? “Тутси”?[174] Теряюсь.
Она почувствовала, что должна выдать ему тайну. Он заслужил – или же она заслужила произнести это вслух, сказать ему.
– Кажется, ты поэт и только начинаешь это понимать, – произнес он.
– Спасибо.
– Может, нам удастся посотрудничать.
Эмер уже пресытилась этим трепом, но ей вместе с тем казалось, что она даже не пригубила сладость этого знакомого чужака. Расправила плечи.
– Ага, а давай-ка пойдем домой да посотрудничаем, – произнесла она, – сейчас же.
Она все еще могла сорвать аварийный тормоз. Конечно же, могла.
Знакомьтесь – ганкана
Чудное дело с этими консьержами в доме, они в некотором смысле становятся тебе суррогатными родителями, но без соответствующей власти. Сплошное порицание и никакой силы. Как греческий хор без слов. Об их суждениях и мнении оставалось только догадываться, как Эмер способна была догадаться, что Папа осуждает ее напропалую, когда они с Коном прошли мимо навстречу своим вечерним усладам. Пытаясь показать Папе, что стыдиться ей нечего и незачем проскакивать, вжав голову в плечи, Эмер остановилась, чтобы, как обычно, стукнуться с консьержем кулаками. Он послушно и уныло потрафил Эмер, но, опять-таки, у него работа такая.
В лифте Кон поцеловал ее. Хотя Эмер знала, что в лифтовой кабине установлена видеокамера и транслирует она консьержу на вахту и еще бог знает куда. На середине поцелуя Эмер открыла глаза и посмотрела в объектив: чхать она хотела на любые власти, настоящие и вымышленные, на любого, кто попробовал бы забрать у нее то, чего она в кои-то веки отчетливо хотела. Отвалите, глаза любопытного мира.
Они остановились поцеловаться в коридоре, еще не добравшись до двери Эмер. Хер вам, соседи, если вы собрались вынести мусор. Никто не собрался. Эмер и Кон целовались, пока Эмер совала ключ в дверь, до того, как она его повернула. Нахер, кхм, вас, все остальные. Оказавшись внутри, Кон развернул ее спиной к входной двери и прижался к Эмер. Она чувствовала, до чего сильно у Кона встал. Хотела его в себе как можно скорее, потому что не желала застрять в том, дурно это все или нет. Она вообще не желала думать, хотела просто делать, быть. Позже поразмышляет. Остановила поцелуй, прижала палец к его губам, чтобы их угомонить, схватила Кона за руку и повела в спальню.
Лосось мудрости
Эмер проснулась в одиночестве. Приподнялась на локте, прислушалась, в квартире ли все еще Кон. Тишина. Видимо, вернулся домой к Маме. Такова действительность. Уже действительность – на ходу подметки срезает с грёзы. Подумалось, что вот так выглядит монтаж в старых фильмах той эпохи, когда не все можно было показать на экране. Пара целуется, закрывается дверь, поезд влетает в тоннель, затемнение, встает солнце, девушка просыпается, мужчины уже нет, ее добродетель навеки поругана. Лучшие фрагменты происходят за кулисами, зато свежи на экране сознания Эмер.
Она отправилась к холодильнику – добыть себе мороженое
Эмер развернулась к подоконнику и увидела Корвуса; он что-то держал в клюве. Черная птица выронила это что-то и улетела. Эмер подошла к окну и в лунном свете разглядела то ли мышонка (крысенка?!), то ли бельчонка, окровавленного, крошечного, жутко израненного, – он возился, безнадежно искалеченный: голова свернута, шея надломана. Эмер подобрала несчастное создание, малюсенькое сердце колотилось о хрупкие ребра в чуть ли не прозрачной груди. Бельчонок, теперь уж Эмер разглядела. Чудесное творение в миниатюре.
Не выживет. Мучается. Эмер знала, что это благодарственный привет от Корвуса, но привет мерзкий и печальный, к тому же Эмер волей-неволей сочла его дурным знаком. Припомнила свои изыскания о значении белок и воронов, но от полнокровного сострадания к умирающему “шушшеству” (так ее отец называл бы этого зверька – на ирландский манер) у нее заперло и ассоциативную, и всякую прочую память.
Собралась было взять зверюшку в ладони, сгонять в туалет и смыть ее там в унитаз, но медлила добавлять к краткому пребыванию этого бедолаги на планете еще и утопление. Может, просто выбросить в окно? А если не погибнет и продолжит страдать еще пуще? Эмер извинилась перед новорожденным – его черты были одновременно и необычайно просты, и утонченны, если приглядеться. Ну и лапка, ну и глазок. Розоватые глазки едва открыты, а вскоре закроются навсегда. Эмер поцеловала эту крошечную окровавленную мордочку, уложила разбитое тельце на пол, надела на правую ногу кед и раздавила череп зверька подошвой, кровь из мозга брызнула по дереву зловещей каллиграфией, и Эмер воскликнула сквозь стиснутые зубы:
– Прости-прости-прости!
Подобрала тушку, уверилась, что зверек мертв, и лишь затем смыла его в унитаз. Вытерла оставшееся на полу пятно. Отправилась обратно в столовый уголок, села и истерически зарыдала.
Как долго проплакала, она не знала, но тут в дверь постучали. 2:45 пополуночи. Она машинально выкрикнула: “Кон?” – и пошла открывать, да только, как уже случилось однажды то ли во сне у нее, то ли в другой жизни, за дверью обнаружился крошка консьерж.
Опять на кону
Эмер померещилось, что это Сидни в хэллоуинском костюме консьержа, а День всех святых был не один месяц назад. Она рассмеялась.
– Вы что тут делаете, Сидни?
Сидни удовольствия не выказал. А затем Эмер вспомнила их с Коном вечер и понадеялась от всей души, что Сидни ничего не известно.
– Не Сидни, – произнес Сидни.
– Не Сидни – что?
– В квартиру пригласишь?