Дэвид Духовны – Мисс Подземка (страница 29)

Вспомнила газетную статью о том, как маленькая ложь открывает путь большей лжи, что такое вот привыкание – или канавка, по видению Эмер, – закладывается в амигдале, в том самом злосчастном так называемом рептильном мозге, что, когда произносится маленькая ложь, она буквально прокладывает дорожку многим другим вракам, крупнее, от грунтовок до асфальтовых шоссе и далее, до скоростных магистралей, такой вот скользкий склон криводушия.

– Мне скоро пора на работу, – сказала она, что вообще-то враньем не было, но могло бы. Она в некотором смысле хотела остаться одна.

Кон встал и сунул левую ногу в трусы. Почти в полной тьме, подсвеченной лишь косым светом из ванной, она глянула на его обмякший член, висевший эдак понуро влево, а не гордо указывающий на небеса, как накануне вечером; быстро отвела взгляд, будто пялиться на вялый член – хамство, все равно что слишком надолго уставиться на автокатастрофу: чересчур все мягкое, уязвимое. До чего же давно не видела она это так близко, так лично. Эмер подумалось, что она бы хотела вновь придать ему крепости.

Кон поднял взгляд и сказал:

– Есть что-то. Ты чего-то недоговариваешь.

Застегнул джинсы – молния, не болты. Она понимала: это, возможно, что-то значит, что-то говорит о стиле и о том, хиповый Кон или нет, пытается ли он выглядеть младше своих лет или не пытается, но вспомнить не могла, как не могла вспомнить, какой карман с банданой означал, верхний ты или нижний в гей-тусовке, или какие цвета присвоили себе Блады и Крипы[153]. Все эти знаки и обозначения, которые ей были известны, но забылись и смешались, делали ее невеждой, а иногда и грозили опасностью. И каждые несколько лет позывные менялись – как те боги, как эти боги, думала она, но нет, боги-то остаются.

– Я много чего недоговариваю. Уверена, ты тоже.

– Да.

– Но мне на самом деле пора собираться. Я так никогда не поступаю. – Какой же прозаической она себе показалась. Уже заскучала по поэзии прошлого вечера.

– Мне плевать, поступаешь ты так или нет.

– Да?

– Ты таким способом уточняешь, не поступаю ли я так все время?

Эмер понадобилось переварить это. Уточняет ли она это? Возможно, однако ей так не казалось. Кон продолжил:

– Мне плевать. Даже если ты такое проделываешь постоянно, для меня это ничего не значит, я не сужу.

– То есть ты не стал бы осуждать, если бы я оказалась заматерелой подземочной блядью до мозга костей?

Он улыбнулся, ушел в ванную и оделся. Эмер услышала, как он поднимает скрипучий стульчак и напористо мочится, и подумала, до чего же странно: вряд ли этот стульчак поднимали хоть раз за все эти годы. Он выкрикнул поверх плеска мочи о воду в унитазе:

– Ты не заматерелая.

И москит, и либидо

Солнце встало после ухода Кона. Эмер прибралась. Сняла с постели белье, прибралась в ванной, и ей на миг показалось, будто она заметает следы преступления. У окна в гостиной нашлось одинокое расколотое подсолнечное семечко. Эмер время от времени находила следы случайных посещений Корвуса. Впрочем, никогда не при ней. Окна она обычно держала открытыми и оставляла немного семян и винограда, и нередко еды потом оказывалось меньше. Значит, либо Эмер питалась, как лунатик, или же подкармливала гнусную популяцию крыс в доме. Но лучше все же допускать, что это Корвус втихаря навещает свое родовое гнездо.

Эмер в итоге вытащила на свет какие-то свои старые тетрадки, извлеченные из дома после материной смерти. Принялась вновь набрасывать что-то в файле “Богизабытые”. Весь этот треп о писательстве и странные переживания, эти грёзы и видения – из-за всего этого хотелось как-то разобраться в происходящем. Это явно сквозная нить ее жизни, присутствие божественного или сверхъестественного, и Эмер желала по крайней мере запечатлеть все это для себя, если уж не добраться до связного представления о Боге и богах. Вроде бы проект невеликий, да, но разве это не задачка любого взрослого – сопоставить себя с божественным? Эмер возилась с файлом “Богизабытые”, пока не пришла пора ехать на работу.

В подземке на пути к школе она прошла несколько вагонов, пока не набрела на “Ход мысли”, какой в это прекрасное печальное утро явил ей ее же саму. Вот что она нашла:

Что, если бы днем или ночью подкрался к тебе в твое уединеннейшее одиночество некий демон и сказал бы тебе: “Эту жизнь, как ты ее теперь живешь и жил, должен будешь ты прожить еще раз и еще бесчисленное количество раз”… Разве ты не бросился бы навзничь, скрежеща зубами и проклиная говорящего так демона? Или тебе довелось однажды пережить чудовищное мгновение, когда ты ответил бы ему: “Ты – бог, и никогда не слышал я ничего более божественного!”

Прошедшая ночь как раз и оказалась таким вот “чудовищным мгновением”. Наткнется ли она сегодня на бога или демона, с которым можно было б заключить такой пакт и вечно переживать вчерашнее заново? И хотя Эмер озиралась по сторонам, высматривая Кона, она задумывалась, действительно ли ей уже хочется видеть его. Ее жизнь не сводится к романам с посторонними в подземке. Произошедшее казалось нереальным. Ей надо поговорить с Иззи. Вот что придаст всему этому осязаемости. Рассказать другой живой душе, вывалить вовне – тогда у предмета возникнет тень, вес. А когда он покажется всамделишным, Эмер лучше поймет, что́ по-настоящему чувствует.

Впрочем, пока она решила закрыть глаза и выбросить все из головы. Но даже в этом насильственном действе забвения, в попытке отмести в сторону она ощутила прилив возбуждения: образ ее жизни, такой предсказуемой, способен был впитать в себя нечто настолько из ряда вон выходящее. Эмер осознала, что намокла. Но не сексуально – вернее, не только сексуально. Это ее первородная душа сочилась навстречу жизни, и лишь так тело умело с этим сонастраиваться.

Здороваться с учениками этим утром оказалось до странного непросто. Эмер казалась себе неподготовленной, как актриса, забывшая текст. Эмер думалось, что дети с их незасоренными рецепторами унюхают в ней перемену, искажение, нечто непристойное. Мнила себе, что они смотрят на нее искоса, скептически склоняют головы чуть вбок. Но нет, не может такого быть. Это я проецирую, думала она.

Ее любимый ребенок Элис Фройндлих – хотя Эмер никогда не заводила себе фаворитов – возникла рядом с ее столом во время упражнения на чтение и спросила:

– У вас все хорошо, мисс Эмер?

Эмер на миг вообразила, как выкладывает юной Элис Фройндлих пошаговый отчет о событиях прошлой ночи, но, поскольку работу терять не хотелось, не стала.

– Спасибо, Элис, – ответила она. – Наверное, я не очень выспалась.

– У меня мамочка совсем не спит, если не свалит ум.

– Это что?

– Она всегда говорит: “Мне надо вали-ум”.

Эмер кивнула.

– Иди за свою парту, милая, у меня все хорошо.

– Ладно. Вот.

Уходя, Элис вручила Эмер блестящее красное яблоко. Типичный символ подлизывания к учителю. Эмер рассмеялась от невинности этого жеста.

Но погодите-ка, уж не символически ли коварен этот ребенок? Не наследует ли это яблоко тому, что было у Адама с Евой? С древа познания? Не намекает ли дитя, что Эмер утратила невинность, что ее совратил змей? Дитя, которое не знает, что такое валиум, – или знает? Не испытание ли этот их незатейливый разговор? Способен ли ребенок осознать громоздкий символизм этого яблока?

Эмер отгрызла здоровенный кусок. Яблоко было из тех ужасных рыхлых “ред делишес”, что смотрятся как самоцветы, а на вкус – как отсыревший картон, пропитанный заветренной фруктовой вытяжкой. Не яблоко, а какая-то красная полусъедобная фигня. Какой там символ добра и зла – символ того, чем яблоко прежде бывало. Жесткое, как камень, и Эмер почувствовала, откусывая, как заелозили у нее зубы. Осознала, что не ела со вчерашнего обеда. Преодолела яблоко вплоть до огрызка, черт бы драл любой символизм и вкус.

Раздался звонок на обед, Эмер извинилась и умчала в кабинет к Иззи. Сказала, открывая дверь:

– Я тут опять на того парня наткнулась.

– Наткнулась?

– Попунктно?

– Пункты нахер.

– Я наткнулась на него в подземке вчера вечером, мы потрепались и склеили друг дружку. Чуток.

– Вот это, я понимаю, недомолвочка.

– Я склеила почти полного незнакомца на “Эф”.

– Подумаешь.

– Вот вообще нет.

– Для тебя – да. Но одновременно и нет. Люди так делают. Это я тебе, как говорят профи, “открываю глаза на жизнь”.

– По-моему, люди так не делают.

– Нет, только зверушки. Правда? Странно было? Извращенненько?

– Да нет вроде.

– Рассказывай.

Эмер открыла рот, но наружу ничего не вышло. Наконец произнесла:

– Не знаю, как рассказывать про такое.

– Вот, показывай на Тряпичных Энн и Энди[155].

Иззи вручила Эмер две набивные куклы, которые держала у себя в кабинете на случай, если ребенку трудно что-то рассказывать и нужен некий посредник. Особенно действенны они оказывались, когда требовалось разобраться в физическом столкновении, где к ребенку прикасался другой ребенок – или взрослый.

– Какая же ты засранка.

– Да, но я же твоя засранка.

– Фу.

– Давай на куклах. Своими словами.

Эмер прижала лица кукол друг к дружке.

– Очень хорошо.

Иззи взяла кукол и развернула их в позу “69”.

– Такое тоже было?