Возбужденный, сбитый с толку, Мусса проснулся в поту. Он тяжело дышал, мыслями и ощущениями оставаясь в том прекрасном месте, похожем на удивительную теплую ванну. В сознание стали проникать негромкие звуки ночи. Он услышал ветер, шелестящий на крыше шатра. Где-то неподалеку горел костер, и оттуда доносились приглушенные голоса. Разум Муссы медленно выбирался из тумана его сна.
Он смутно осознал, что его член и наяву остается окаменевшим, теплым и пульсирующим. Мусса потрогал свой член. Рубашка в этом месте была теплой, мокрой и липкой. Прикосновение заставило его снова вздрогнуть; волна наслаждения пронзила его, словно молния, заставив напрячься, потом расслабиться, когда член выбросил новые струи горячей жидкости. У него покалывало все тело.
От удивления у Муссы закружилась голова. Такое происходило с ним впервые. Он не знал, где находится сам и где находится она. Было ли это на самом деле? Была ли она там? Он знал, что ее не было, но отрицал это, растягивая сладостные мгновения. Он попытался удержать все это в уме и воссоздать снова те ощущения, сон, Даию. Однако все усилия не давали результатов. Закрыв глаза, он искал ее под водой, но не мог увидеть. Он плотнее запахнул рубашку, думая, что тем самым сумеет вновь прикоснуться к Даии, но ему не удавалось ее почувствовать. В его святилище ворвался внешний мир. Даия медленно ускользала от него, скрываясь в подсознании, пока совсем не исчезла. И тогда он снова уснул.
Глава 17
18 августа 1876 года
Дорогой Мусса!
Наконец-то мне исполнилось шестнадцать. Думаю, ты помнишь дату моего дня рождения. В июле, когда тебе исполнилось шестнадцать, я думал о тебе. День твоего рождения всегда предшествовал моему. Я сидел в старой башне собора Сен-Поль и смотрел на реку. Я всегда туда прихожу, когда жизненные обстоятельства начинают брать за горло. Собор так и не отремонтировали после пожара, случившегося во время войны. В прошлом месяце мы там устроили нечто вроде вечеринки, припозднились, и после полуночи нас застукали. Начался ад кромешный. Мне в течение двух недель запретили покидать шато, за исключением походов в школу и обратно. Потом вход в собор заколотили, но я сломал доску в одном неприметном местечке и по-прежнему могу проникать внутрь и подниматься наверх.
Виновником нашего торжества был Антуан. Я ведь писал тебе о нем в предыдущем письме? Уже и не помню. Сейчас он мой лучший друг. Мы пригласили нескольких девушек, знакомых со старшим братом Антуана, и распили бутылку «Пино-де-Шарант», которую я стащил из погреба. Моей девушке было девятнадцать! Я сумел потрогать ее за грудь, но дальше ничего не получилось, поскольку от выпитого меня начало тошнить. Антуан говорил, что у них с его девушкой все получилось, однако я ему не верю. Он даже не мог рассказать, как все это происходит, отделывался туманными фразами, почему я и считаю, что он все придумал. Когда шумиха уляжется, мы снова их пригласим и устроим новое торжество. Если у меня что-нибудь получится, я тебе обязательно напишу. Я про настоящие ощущения, а не про всякие выдумки. Знаю, что ты тоже все бы мне описал.
Я всегда думал: шестнадцатилетие будет какой-то особенной, важной датой, но никаких особых чувств не испытал. Хочу, чтобы мне исполнилось двадцать. Думаю, тот возраст получше. Возможно, самый лучший. Тогда я смогу делать, что захочу, а моей матери останется лишь смотреть со стороны. Впрочем, ты помнишь ее характер. Она будет цепляться ко мне до моего столетия. В день рождения она взяла меня на скачки в Шантийи. В первый раз празднование обошлось без разных условностей и церемоний. Мать была вместе с одним из своих кавалеров, как она их называет. Их у нее целая куча. Она заставляет меня называть их месье Такой-то или месье Сякой-то, но для меня каждый из них – месье Дерьмо. Так вот, этот месье Дерьмо дал мне сто франков и сказал, на какую лошадь поставить, словно настоящий знаток скачек. Еще до начала я спустился и посмотрел на лошадей. Та, на которую он советовал мне поставить, дышала так, словно у нее чахотка. Я поставил на другую лошадь и выиграл семьсот франков. А лошадь месье Дерьма пришла последней. Он сказал, что потерял двадцать тысяч, и вел себя так, словно ничего не случилось. Думаю, он просто старался произвести впечатление на мою мать. Он какой-то министр в правительстве. В нынешнем. С тех пор как вы улетели, у нас сменилось много правительств. Они держались неделю или две, затем кабинет министров разгоняли. Примерно с такой же скоростью моя мать меняет своих кавалеров. До сих пор ни один из них мне не нравился. Надеюсь, когда-нибудь она найдет кого-нибудь, с кем я могу более или менее поладить, хотя сомневаюсь. В любом случае это случится не раньше, чем я уйду из-под ее опеки. По моим расчетам, это произойдет, когда мне стукнет двадцать. Старший брат Антуана поступил учиться в военную академию Сен-Сир, а потом отправится в Индокитай или куда-нибудь еще. Я хочу поехать в Африку. Думаю, моему отцу это понравилось бы. Он там бывал, а теперь и вы все там живете.
Мне осталось еще год промучиться в школе. По сравнению со здешними иезуитами сестра Годрик – просто милашка, но я учусь как надо, и они ко мне не лезут. Кстати, она и сейчас учительствует, но в другой школе, поскольку школу при соборе Сен-Поль закрыли. Теперь другие малолетние оболтусы получают от нее паддлом по рукам. Знаешь, когда однажды я встретил ее, то даже не поверил. Она ничуть не изменилась, только стала меньше ростом. А может, мне так кажется. Я хотел отомстить ей за тебя, например ударить кирпичом по голове или сбить лошадью, но в тот момент я был вместе с одним из наших учителей, а потому пришлось вести себя учтиво. Хотя и противно так думать, но мне кажется, она из тех людей, кто умирает только от старости.
В марте неожиданно заболел Гаскон. У него в животе появилась опухоль. Ее даже было видно снаружи, и ему становилось все хуже. Все это случилось слишком быстро. Я каждый день навещал его. Он снял квартиру на Монпарнасе. Когда ему стало совсем плохо, я подумал, не перевезти ли его в шато, но они с матерью никогда не ладили. По сути, она выжила его из шато. К нему мало кто приходил, только старые армейские друзья и я. Невзирая на болезнь, он, как и раньше, рассказывал мне всякие истории. Мы много говорили о тебе. Однажды пришел священник, чтобы соборовать Гаскона, и от него я узнал, что Гаскона похоронят в общей могиле для нищих. Наверное, у него не было денег даже на собственные похороны. Мне было невыносимо думать, что этого человека похоронят вместе с бродягами. Я заплатил священнику, чтобы тот устроил достойные похороны.
Гаскон отдал мне все свое оружие, решив, что дни его сочтены. А потом произошла очень странная история. Через пару дней он сказал, что ему лучше, и встал с постели. Опухоль начала уменьшаться и довольно скоро совсем исчезла. Гаскон снова был здоров. Вернуть ему оружие он не просил, да и я не пошел к священнику требовать свои деньги назад. Как повернулось, так повернулось. Гаскон сказал, чтобы я не волновался насчет денег. Если случится так, что он умрет и его не похоронят достойным образом, я смогу из его пистолета застрелить священника-обманщика. Сейчас Гаскон – мой единственный взрослый друг. Я могу рассказать ему обо всем, и он не будет смеяться. При каждом удобном случае я таскаю деньги из фонда домоправительницы, которые ей выделяют на домашние нужды, и отдаю Гаскону. Я знаю, что это деньги твоего отца, но уверен: он не станет возражать.
Я постоянно думаю обо всех вас. Я скучаю по тебе, дяде Анри и тете Серене. Все, кто был мне дорог, неожиданно и слишком быстро покинули меня. Сначала отец, потом вы втроем. С тех пор мне бывает очень одиноко. Мать считает, что все вы мертвы. Я ничего не знаю о судьбе отца. Может, он и умер после того, как ушел от нас, однако в ваши смерти я не верю. Я бы не стал писать письма мертвому двоюродному брату. Меня удивляет, что ты ни разу не написал мне ответного письма, но я уверен: на то есть веская причина. Я, со своей стороны, буду писать тебе и дальше.
Твой двоюродный брат Поль
Он сложил письмо и поместил в конверт, на котором, как всегда, написал адрес:
Месье Муссе Мишелю Келла де Врису,
Лагерь туарегов,
Пустыня Сахара,
Африка
Письмо он отдал домоправительнице, попросив отправить, а та, имевшая четкие инструкции насчет подобных писем, отнесла послание Поля его матери.
Глава 18
Шамба налетели глубокой ночью, когда луна на небе висела низко, а лагерь туарегов находился в самом уязвимом состоянии. Один за другим шамба бесшумно появлялись из-за скал, останавливались, всматриваясь и вслушиваясь, и двигались дальше. Они видели неясные очертания шатров на пологом холме, защищенных с одной стороны высокими скалами. Глубокие тени между шатрами указывали на проходы, ведущие к колодцам и скудным пастбищам за пределами лагеря. Перед одним шатром еще дотлевали угли костра, на котором готовили ужин. Налетчики предпочли бы безлунную ночь, когда вокруг хоть глаза выколи, но не они выбирали время для нападения. За них это сделали туареги кель-аджер, затеявшие войну с ахаггарскими.
Незваные гости явились из Уарглы, северного оазиса, где проживали шамба. Их главарь Абдул бен Хенна был младшим братом хозяина каравана, водившего торговцев из Ин-Салаха в Гадамес. У Абдула были свои счеты с туарегами, жившими на этом караванном пути. Началось это в тот год, когда брат заболел и передал управление караваном ему. Каждый караван составлялся из независимых торговцев, перевозивших золото или рабов, страусиные перья или соль. Торговцы вверяли себя и свои товары хозяину каравана, который знал маршрут, мог в случае необходимости одолжить им верблюдов, умел находить в пути колодцы и пастбища, помогал преодолевать сопутствующие опасности и умел договариваться о безопасном прохождении каравана с властителями здешних краев – туарегами. Будучи молодым и самоуверенным, Абдул охотно возложил на себя эту большую ответственность.
