Дэвид Болл – Империи песка (страница 61)

Некоторое время они еще прислушивались, а когда полностью убедились, что никто за ними не гонится, расслабились и неторопливо зашагали по коридору. Поль и Мусса по очереди рассказывали Фрицу о своем сражении с пруссаками. Поль с уверенностью заявлял, что глаз у солдата выскочил и покатился по полу, словно металлический шарик. Мусса добавил: этот солдат, наверное, скоро умрет от полученной раны, если уже не умер. Фриц внимательно слушал, понимающе улыбался и не спорил с утверждениями ребят.

Потом заговорили о том, стоит ли кому-нибудь рассказывать о нападении на пруссака. Мальчишечья интуиция подсказывала: никто из взрослых не разделит их энтузиазма. Пожалуй, Гаскон поймет и даже втайне одобрит их поступок, поздравив с успехом, а потом схватится за палку. Посовещавшись, оба решили, что события этого дня будет благоразумнее добавить к длинному списку их секретов.

Вернувшись в подземные охотничьи угодья под собором, ребята с радостью увидели, что их затея с ловлей крыс удалась. Шум, поднятый пленницами, они услышали еще на подходе. Крысы неистово царапали когтями стенки жестяных ловушек. Тусклый свет фонаря осветил ловушки, переполненные грызунами. Десятки глаз взирали на мальчишек со злобой и страхом. Осторожно, чтобы длинные и острые зубы не впились им в пальцы, ребята стали вытаскивать крыс за хвосты и кидать в мешки. Полностью набив грызунами оба мешка, Поль и Мусса взвалили добычу на плечи и поднялись наверх. Мешки оказались тяжелыми; ребята едва их волокли.

По дороге Мусса заглянул в кладовку и достал тряпку, в которую завернул Фрица, после чего они вышли наружу. Близился вечер. На улице сильно похолодало. Курток у мальчишек не было. Они шли, ежась от холода. Крысы в мешках затеяли отчаянную возню, пищали и пихались. Все это, а также крысиные зубы и когти, иногда продиравшиеся сквозь рогожу, вынуждали идти медленнее. Прохожие с изумлением и отвращением смотрели на двух сорванцов. До площади у Отель-де-Виля Мусса и Поль добрались уже в сумерках, когда торговец собирался уходить. Он не сразу их узнал – после странствий по подземельям и охоты оба были перепачканы в крови, а одежда покрылась дырками.

– Мы принесли вам крыс, – гордо сообщил Поль.

Теперь торговец вспомнил:

– А-а, благородные крысоловы.

Взглянув на их раны, торговец решил, что все это – последствия ловли крыс. Он покачал головой, жалея беспомощных детишек буржуазии, которые из задачки на пятьдесят су наделали себе бед на сто франков. Да и крыс-то наловили совсем не так, как надо.

– Послушайте, а почему вы натолкали их, как селедок в бочки? Разве не видите, что они наделали?

Он указал на мешки, покрытые темными пятнами. Мальчишки этого даже не замечали. Развязав мешки и заглянув внутрь, они увидели чудовищное месиво из меха и крови. Оказавшись в тесном пространстве и отчаянно стремясь выбраться наружу, крысы атаковали друг друга. Почти все были покалечены или мертвы.

– Я не смогу их продать в таком виде. – Торговец понимал, каково этим богатеньким ребятам было ловить крыс и наполнять мешки, но растерзанных грызунов у него никто не купит. – В следующий раз не пихайте по стольку крыс в один мешок. Не больше шести, слышите?

Когда Мусса и Поль вытащили всех крыс, годных к продаже, торговец отсчитал деньги. При виде горстки сантимов оба упали духом. Разбогатеть на ловле крыс оказалось гораздо сложнее, чем они думали. Зато они нашли Фрица и задали перца пруссакам.

Получается, день прошел очень даже неплохо.

– Ого! – воскликнул Мусса, когда они подошли к шато. – Там твой отец.

Мусса увидел полковника на дорожке возле кухонной двери. Будь сейчас темно, они бы забрались к себе через крышу. В другое время, чувствуя, что им может влететь, ребята проникали в дом через кухонную дверь. Сейчас как раз был такой момент. Мадам Леавр, повариха, обычно поглядывала на них с укоризной, но никогда не выговаривала и пропускала на черную лестницу, давая возможность привести себя в порядок. Но сегодня этот фокус не пройдет. Жюль сидел возле задней двери на стуле, пытаясь раскурить трубку.

Ребята подошли к полковнику, стараясь ничем не привлекать к себе внимания и надеясь, что он их не заметит. Иногда так оно и было, но только не сейчас. Поль посмотрел на землю рядом со стулом, надеясь увидеть только пожухлую траву, но увидел бутылку, и сердце мальчика сжалось. Отец был пьян. Теперь жди беды.

– Где вы болтались? – сердито спросил полковник.

Опустив головы, мальчишки шаркающей походкой прошли мимо него. Жюль развалился на стуле, почти вдавившись в спинку. Было холодно, но он сидел без мундира и, кажется, не замечал холода. Остекленевшие глаза налились кровью. Из-за выпитого бренди язык его не слушался, и он комкал слова.

– Просто гуляли, отец. Нигде особо не были.

– Просто гуляли? В таком виде? Вы похожи на свиней, на грязных свиней! Как вы смеете являться домой такими? Сплошь в грязи да еще и в крови! У вас что, гордости нет? Изволь отвечать, Поль, и смотри на меня, когда я с тобой говорю! Я задал тебе вопрос.

Поль продолжал смотреть в землю, избегая встретиться взглядом с отцом. Он ненавидел моменты, когда отец вел себя подобным образом. В последнее время эти моменты не прекращались, поскольку Жюль пил целый месяц и его состояние только усугублялось. Характер у него стал скверным. Порой он выпивал столько, что засыпал во время обеда, уронив голову в тарелку. И все это происходило на глазах дяди Анри и тети Серены.

Однажды полковник исчез на целых три дня. Анри с Гасконом сели в карету и отправились его искать. Домой его привезли поздно вечером. Поль проснулся и с площадки второго этажа смотрел, как взрослые пытаются втащить отца в комнату. Дом наполнился зловонием блевотины.

Жюль срывался на всех обитателей шато. Он довел до слез даже мадам Леавр, что было почти невозможно, поскольку повариха обладала толстокожестью мула и не поддавалась на оскорбления. Но полковник де Врис умел беспощадно отхлестать словами, и приступы жестокости случались у него все чаще. Раньше никто не видел эту сторону его характера. Поля она пугала до смерти.

С недавних пор отец стал заниматься рукоприкладством, если Поль делал что-то недостаточно быстро или забывал сделать. Полковника могла спровоцировать любая мелочь вроде всклокоченных волос, которые сын забыл причесать. Жюль бил сына тыльной стороной ладони, произносил что-то невразумительное, а потом краснел, затихал и уходил. Но он ни разу не извинился перед сыном. В первый раз это настолько потрясло Поля, что мальчик расплакался, хотя ему и не было больно.

– Отец, прости. Я вовсе не хотел тебя огорчить, – забормотал Поль, не сделавший вообще ничего предосудительного.

В другой раз это произошло на глазах Анри. Лицо графа потемнело, и он уже хотел вмешаться, но потом сдержался. Позже Поль услышал их спор. Голоса звучали громко, затем послышался звон разбитого стекла, однако плотно закрытые двери мешали понять, что к чему.

После нескольких таких случаев Поль сообразил: лучше всего не попадаться отцу на глаза. Он не знал, как ко всему этому относиться. Отец изменился до неузнаваемости, причем с невероятной быстротой. В его пьянстве проявлялась та же быстрота, с какой прежде он отправлялся на войну, та же энергия и тяга к мести. Поль смотрел, как отец становится холодным и жестким, а резкие отцовские слова заставляли думать: «Если отец на меня сердится, я наверняка что-то сделал не так».

– Это пройдет, – говорили взрослые, стараясь его подбодрить, хотя на самом деле не знали, что еще сказать страдающему мальчику.

– Полковник – крепкий человек, – уверял Поля Гаскон. – Он выберется.

Серена негодовала на такое обращением с Полем и однажды попыталась поговорить с Жюлем о сыне. Момент она выбрала на редкость неудачный: полковник был пьян.

– Возвращайся туда, откуда явилась! – заорал на нее Жюль. – Разбирайся с верблюдами. На это тебе мозгов хватит.

Серена влепила ему пощечину, вложив в удар всю силу. Даже рука заболела. Жюль лишь засмеялся и, пошатываясь, ушел. Этого никто не видел. Потом Серена плакала втихомолку. Сказать графу она не решилась. На следующий день Жюль ничего не помнил.

– Он не хочет тебя обидеть, – говорила она Полю. – Он не злится на тебя. Твой отец просто болен.

Элизабет почти не бывала дома, приезжая поздно вечером или оставаясь ночевать в другом месте. Полной уверенности в этом у Поля не было. Он думал, что родители больше не спят в одной комнате. Элизабет видела, как характер мужа становится все агрессивнее, и чувствовала необходимость объяснить это Полю, с трудом подбирая слова.

– Это все газетные статьи виноваты, – говорила она сыну.

Парижские газеты сделали Жюля мишенью для своих язвительных нападок и с самого суда не оставляли его в покое. Тогда они трубили, что оправдательный приговор позорно сбежавшему полковнику – результат чьего-то влияния, подкупа и царящей коррупции. Они бичевали его с первых полос. Газеты целиком перепечатали рапорт Делеклюза, не собираясь давать каких-либо опровержений. Обвинитель снабдил газетчиков подробностями, которые те обильно приукрасили.

Портреты Жюля появлялись почти в каждом выпуске, пока его лицо не сделалось известным наравне с лицами Гамбетта и Трошю. Его легко узнавали на улице и сторонились, словно бешеного пса. Интерес к его истории подогревался другой – о простом сержанте по имени Игнатиус Хофф, который под покровом ночи выбирался из города на вражеские позиции, резал глотки прусским часовым и возвращался с их шлемами в качестве трофеев. Газеты вели тщательный подсчет убиваемых им врагов, которых только в ноябре было около тридцати. Подвиги сержанта стали легендой. Контраст был разительным.