Дэвид Болл – Империи песка (страница 163)

Дождавшись, пока карета не скроется из виду, Элизабет поспешила к черной лестнице и спустилась вниз, неся с собой объемистую кожаную сумку. Остановилась, пытаясь по звукам определить, где сейчас дворецкий. Оказалось, что в кухне. «Ясное дело, вино крадет», – подумала она.

К кабинету примыкала гостиная. Войдя туда, Элизабет прошла к стенному сейфу. Со второй попытки ей удалось открыть сейф, после чего она начала перекладывать в сумку его содержимое. Там хранились ценные бумаги, деньги, драгоценности и несколько важных документов. Торопливо убирая все это в сумку, Элизабет испытывала пусть и горькое, но удовлетворение. И хотя сын вышвырнул ее отсюда, ему не удалось лишить ее всего, что ей принадлежало. А содержимого сейфа ей с лихвой хватит, чтобы покинуть Париж и не бедствовать.

Конечно, она заслуживала большего, но лучше что-то, чем ничего.

Они стояли на платформе, ожидая отправления марсельского поезда. Дорожная сумка висела у Поля на плече. Пассажиры с любопытством глазели на диковинный наряд Муссы и на улыбающуюся Даию. Вокзальный шум не мешал Таши крепко спать.

– Куда вы теперь? – спросил Поль.

– В Австрию, – ответил Мусса. – На несколько дней задержимся в Париже, а потом туда. Я обещал показать Даии Альпы. А дальше пора возвращаться домой. Я не могу опоздать на джемаа.

Паровоз пронзительно засвистел, напугав Даию, у которой округлились глаза. Проснувшаяся Таши заверещала, как птенец сокола. Мусса осторожно взял дочь на руки, прикрыл ей личико своей накидкой и принялся укачивать. Вскоре ребенок затих.

– Думаю, тебе стоило бы ненадолго задержаться в Париже, – сказал Мусса. – Привел бы дела в порядок. Если за твоей матерью не следить, она обязательно устроит какой-нибудь трюк.

Поль пожал плечами. События этого дня вызывали у него смешанное чувство ликования и подавленности. Он был доволен собой и одновременно испытывал неприязнь к себе. Сейчас им владела безмерная усталость. Он был выжат до предела и совсем не думал об ухищрениях матери.

– Не сомневаюсь, что устроит, – ответил он. – Но меня это уже не волнует. Я сделал почти все, что задумал. К тому же этим вечером Гаскон переберется в шато и пробудет там до моего возвращения. Уаргла не может ждать. Я и так давно там не был.

Поль целый месяц наблюдал за отношениями Муссы и Даии, видел, как они нежны друг к другу, что лишь подхлестывало его тоску по Мелике.

– Понимаю, – кивнул Мусса. – Тогда до сентября.

– Я обязательно приеду.

Они договорились через девять месяцев встретиться в столице Алжира. Поль взял Даию за руку.

– Эхентаудед, – произнес он. – До свидания. Когда мы снова встретимся, я буду более или менее сносно говорить на тамашек, а ты на французском, и тогда мы сможем подшучивать над Муссой на одном языке.

Мусса перевел жене его слова. Даия улыбнулась:

– Ар эссарет. – Она поцеловала Поля в обе щеки. – Для подшучивания над ним можно и не знать язык. Счастливо тебе в Уаргле.

Мусса бережно передал малышку Даии. Двоюродные братья крепко пожали друг другу руки и обнялись. Поль уже ступил на подножку вагона, но мелькнувшая мысль заставила его остановиться.

– Кстати, ты здорово придумал с телеграммой.

– С какой телеграммой? – не понял Мусса.

– От имени Эль-Хусейна, где сообщалось, что ты мертв. Увидев тебя, мать едва не окаменела. Но вообще-то, мы это не планировали. Ты забыл мне рассказать.

Мусса с недоумением посмотрел на Поля:

– Я не посылал никакой телеграммы.

Эль-Хусейн склонился над фарфоровой музыкальной шкатулкой – этим сокровищем из царского дворца в Санкт-Петербурге – и повернул миниатюрную рукоятку. Из недр шкатулки раздались мелодичные звуки музыки Чайковского. Крышку венчала фигурка казака верхом на гарцующей белой лошади. Лошадь закружилась вместе с всадником. Какое волшебство! Эль-Хусейн захлопал в ладоши от удовольствия. Этот дом был полон разнообразных сокровищ. Дорогие шпалеры, драгоценные камни, шелка. Здешние богатства превосходили воображение Эль-Хусейна. Он осторожно убрал шкатулку в картонную коробку, где уже лежали и другие его трофеи. Кожаная сумка, находившаяся рядом с коробкой, была туго набита новенькими банкнотами. Эль-Хусейн не стал тратить время на пересчет денег. Он и так знал, что там больше миллиона франков. Ему этого надолго хватит для приличной жизни.

Повернувшись, он переступил через тело Элизабет. Он не хотел ее убивать, совсем не хотел. Она была слишком красивой; такое же редкое сокровище, как и все предметы из убранства шато. В высшей степени прискорбно, но что ему оставалось делать? Прибыв в Париж, Эль-Хусейн сразу же отправился сюда, рассчитывая обмануть графиню и заставить ее поверить, что Мусса мертв. В доказательство он привез кусок кожи с ноги какого-то раба. Кожа у того была примерно такого же цвета, как и у Муссы, со старым шрамом. Эль-Хусейн сомневался, что графиня распознает подделку.

На подъезде к шато он увидел вереницу экипажей и понял, что Элизабет устроила грандиозное торжество. Ему пришлось спрятаться в лесу, наблюдать и дожидаться своего часа. Увидев Муссу, покидавшего шато, Эль-Хусейн испытал сильное потрясение. Он думал, что после побега из Тимимуна этот туарег вернется к себе в пустыню. Его план обмануть Элизабет полностью рухнул. Оставалось одно: украсть из дома все, что сможет.

Эль-Хусейн прятался, пока карета не отъехала. Дом выглядел опустевшим. Он влез через окно в кухне, чтобы его не увидели со стороны дороги. Элизабет он застал опустошающей сейф. Увидев Эль-Хусейна, она пронзительно закричала. Единственным подвернувшимся оружием оказалась каминная кочерга. Теперь кочерга валялась между телом Элизабет и телом ее слуги, прибежавшего на крик. К окровавленному железу прилипли пучки волос. Все это было в высшей степени отвратительно. Эль-Хусейн не считал себя жестоким человеком.

Закончив сборы, он сходил на конюшню, откуда вывел понравившуюся лошадь и запряг в коляску, предварительно выбранную в каретном сарае. Обилие трофеев вынудило его четыре раза прогуляться от дома к коляске. В шато оставалось еще слишком много удивительных вещей, но он не хотел быть жадным. Жадность – это грех.

Эль-Хусейн сел в коляску и покинул шато.

Его она увидела, когда в саду помогала отцу Жану выпрямлять грушевое деревце, слишком накренившееся из-за ветра. Ее пальцы затягивали веревку вокруг ствола, и в этот момент она заметила Поля. Он стоял у дальнего конца стены и наблюдал за ней. Расстояние не позволяло разглядеть его лицо, но она безошибочно узнала, кто это. Узнала его осанку и цвет волос, освещенных солнцем. Внутри появилось отвратительное ощущение, похожее на тошноту. Она почувствовала слабость в коленях и даже прислонилась к стволу. Отец Жан тоже его увидел. Взглянув на Мелику, священник нашел предлог и удалился в часовню.

Мелика не собиралась подходить и здороваться с Полем. Наоборот, она отвернулась, опустилась на колени и стала прочищать один из маленьких каналов, подававших воду в сад. Ее гнев и душевная боль только нарастали. Она твердила себе, что не имеет права на слабость, и молила Бога, чтобы Поль ушел.

Но он не ушел и вскоре оказался у нее за спиной.

– Мелика… – тихо, почти шепотом произнес он.

Ее пробрала дрожь, и она еще глубже опустила руки в канал.

– Уходи! – потребовала она, даже не взглянув на Поля, потом вытерла щеку. – Я не хотела, чтобы ты возвращался. Мне нечего тебе сказать.

– Знаю.

Раньше, чем Поль успел произнести еще что-то, Мелика встала и торопливо удалилась, скрывшись в здании миссии.

Назавтра он снова пришел, несчастный, но не утративший решимости. Всю ночь Мелика провела без сна, обуреваемая мыслями, и теперь при виде Поля в ней вспыхнул гнев.

– Как ты посмел вернуться?! Кто тебя звал? Уходи! Я не хочу снова переживать все это.

– Мелика, пожалуйста, позволь мне хотя бы объясниться. Да, я виноват. Я сильно тебя обидел. Но я пришел не затем, чтобы добавить тебе страданий. Я хочу, чтобы все твои страдания остались позади.

– Как это у тебя просто! Эти страдания никогда не исчезнут, лейтенант де Врис.

Она снова убежала, оставив его в саду.

Поль обосновался за городом, в пальмовой роще, где можно было посидеть в тени, слушая птиц, и приготовить себе на костре нехитрую пищу. Гарнизон он обходил стороной и бродил по базарам Уарглы, выискивая подарки для Мелики. Он купил ей джеллабу из Марокко и серебряное ожерелье из Туниса. Подарки вместе с запиской он оставил на невысокой каменной стене возле ее комнаты. На следующий день он увидел, что подарки лежат на прежнем месте. Записка упала в ручей, и чернила расплылись. Мелика ее даже не читала.

Каждый день он приходил к миссии. Однажды ему показалось, что Мелика наблюдает за ним из окна, но уже через мгновение ее там не было. На следующий день Поль приехал верхом на лошади, приведя с собой вторую и рассчитывая уговорить Мелику покататься. Она любила лошадей. Но Мелика отказалась.

Поля не удивляло ее неприязненное отношение. Он знал, что она будет гневаться, но ожидал, что постепенно ее гнев утихнет. Теперь на собственных душевных мучениях он убеждался, как глубоко ранил Мелику. Он обратился к отцу Жану:

– Знаю, что не вправе просить. И все же прошу, святой отец, поговорите с ней обо мне. Пожалуйста, помогите ей. И мне тоже.