Хотя портрет был очень древним, восьмиконечная звезда блестела. Я знал, что если прикоснусь к ней, то буду осквернен.
Застонав от усилия, я все же оторвал взгляд от портрета и захлопнул крышку сундука. Тяжело дыша, я оперся о дверцу шкафа. Слова, которая написала Элиана, разъедали мой разум, словно кислота, словно раковая опухоль.
Пакт.
Пакт.
Пакт.
Здесь были вещи, которых я не понимал – и не должен был понимать. Были и другие вещи, менее опасные, но мучительно болезненные, которые я должен был принять.
Тервин, похоже, ошибался. Как минимум один раз Мальвейль все же был ограблен. Я ни на мгновение не сомневался, что этот портрет заказал сам Деврис. Портрет буквально излучал гордыню наихудшего рода. И каким-то образом Монфоры смогли заполучить его.
«Почему они его не использовали?»
Потенциал для шантажа был просто невероятным. Я содрогнулся при мысли о том, что могло бы случиться, если бы этот богохульный портрет попал в руки Инквизиции.
Значили ли после Девриса хоть что-то все добродетели, благочестие и чувство долга, которые были характерными чертами дома Штроков?
«Может быть, и значили».
Может быть, непоколебимая вера моей семьи стала неосознанным усилием искупить преступление, о котором мы не помнили, но от которого продолжали получать выгоду.
Пакт. Я понял, к какому выводу пришла Элиана. Я понял, почему она так страдала, и почему ее страдания не прекратились после смерти. Деврис заключил сделку с силами, непостижимыми для меня, но я осознавал, что они были более чем нечестивы. Он получил от этой сделки невероятные богатства в недрах под Мальвейлем, и через них – власть над планетой.
«Что он отдал взамен?»
Свою верность, судя по портрету. Но что означала его верность? Какова была цена?
«Нет прямых наследников. Начнем с этого».
Ужас за моих детей угрожал задушить меня. Может быть, он был и причиной страданий Элианы? Значит, я должен помочь ей не просто обрести покой. Она нуждалась в спасении. Мы все нуждались. Нам нужно было спастись от того, что сделал Деврис.
Я не знал, как нас можно спасти. Может быть, Элиана знала? И пыталась указать мне путь к спасению, как могла?
Вместе мы сможем спасти нашу семью.
Я цеплялся за эту надежду. Она была слабой и хрупкой. Но ее было достаточно, чтобы дать мне силу бороться дальше.
Я посмотрел на сундук. Мне было страшно открывать его, но я не мог просто так оставить здесь этот портрет. И не только потому, что он представлял опасность для моей семьи в руках Вет Монфор. Это была нечестивая, богохульная вещь. Ей нельзя было позволить существовать.
Собравшись с духом, я подошел к сундуку. Сейчас он, казалось, излучал холод. Сундук сам по себе был осквернен, запятнан нечестивостью того зла, которое в нем хранилось. Заставив себя не медлить, я отбросил крышку, включил плазменный резак и направил его луч на портрет.
Луч отключился. Я попытался включить его снова. Ничего не произошло. Резак отказывался включаться.
Я захлопнул крышку сундука, прежде чем портрет снова приковал мой взгляд и начал вгрызаться в мою душу. Я бросился назад к лестнице, натыкаясь на шкафы. Тайник словно смыкался вокруг меня. Паук в его центре хотел затянуть меня назад.
Я выскочил по ступенькам наверх, снова оказавшись в кабинете. Царившее здесь зловоние показалось мне почти банальным по сравнению с тем, что я видел.
- Ну как, нашлось что-то…? – начал Тервин. Но потом он увидел мое лицо.
- Надо уходить, - сказал он.
Мы бросились бежать.
Головокружительный спуск с башни показался мне ничем. Я просто падал и падал дальше.
Я больше никогда не покину этот дом.
Это не мое решение. Это факт. Дом стал моей тюрьмой. В последний раз Мальвейль позволил мне покинуть его пределы. Больше он меня не выпустит.
Раньше я пыталась выйти еще раз. Я не хотела выходить. Несмотря на то, что дом хотел, чтобы я чувствовала себя больной, мысль о том, чтобы покинуть его, была невыносимой. Но именно поэтому я знала, что должна попытаться еще раз. Мой ужас перед внешним миром может быть не моим. Я не знаю, какие из моих мыслей действительно мои, а какие принадлежат дому.
Даже этот дневник. Сколько ни шептала я себе, все равно я нахожу в нем другие слова, и не помню, чтобы их писала. Как мало осталось того, что действительно мое.
Я была в библиотеке, сидела в кресле и смотрела в окно. Для пленницы я прекрасно обеспечена комфортом. Но все равно я ненавижу свою тюрьму. И я поклялась выйти на улицу по своей воле, а не по воле дома.
Я подошла к двери и позвала Кароффа. Он не пришел. Я заглянула в обеденный зал, пытаясь найти кого-то из слуг. Я слышала, как они работали в доме. Я хотела, чтобы кто-то был со мной. Я надеялась, что это придаст мне сил выйти из дома.
Я не могла найти их. Их далекие голоса были ложью. Я не верю, что слуги действительно здесь. Они тоже покинули меня. Они лишь притворяются, что по-прежнему здесь.
Я одна. Наверное, в действительности, я всегда была одна.
Я открыла дверь и встала на пороге. Я не могла идти дальше. Я попыталась поднять ногу и сделать хотя бы один шаг. Но не смогла. Словно адамантиевые цепи удерживали меня на месте.
День был ветреным. Мертвые деревья у дома раскачивались, словно кивая мне. Они будто издевались надо мной.
Среди деревьев и внизу на холме были видны силуэты. Они были смутными, едва различимыми. Те, что среди деревьев, не двигались, скрываясь за стволами. Они смотрели на меня. Они были серыми и пустыми. Их глаза были темными, но если бы я подошла достаточно близко, чтобы посмотреть в их глаза, то смотрела бы в глазницы пустых черепов. Они были лишь пустыми оболочками, были здесь, но не здесь, ходячая ложь, как и слуги в доме.
Или, может быть, нет. Возможно, они были более реальны. Возможно, они и были правдой. Слуги лишь хотели, чтобы я думала, будто они в доме.
Силуэты на дороге к дому было труднее разглядеть. Они бесцельно двигались туда-сюда, туда-сюда. Они были здесь в ловушке, как и я.
Ветер становился сильнее. Мне хотелось вернуться в дом. Дом победил. Я сдалась. Я больше не хотела видеть эти силуэты.
Мальвейль не отпустил меня. Он преподал мне урок. Я должна была быть наказана за свое непослушание. Я до ужаса боялась в завываниях ветра услышать голос. Мне нужно было закрыть дверь, прежде чем ветер начал говорить.
Я не могла зажать уши. Я не могла закрыть глаза.
Краем глаза я заметила движение. Я смотрела прямо вперед. Я не должна была поворачивать голову. Я не должна была видеть.
Ветер обрел голос. Он дул из-под земли. Из открытых пастей шахт. Они были гигантскими ртами чего-то чудовищно огромного.
Я услышала первые ноты ужасного хора.
Я завопила. Завопила, чтобы заглушить эти голоса. Я не могла их заглушить, но Мальвейль, наверное, был удовлетворен моим ужасом. Он отпустил меня, и наконец я смогла зажмурить глаза, и смогла снова двигаться. Я бросилась в дом и захлопнула дверь.
Какое-то время я стояла, дрожа, в вестибюле. Голоса скреблись в дверь. Когда я пошла в обеденный зал, они последовали за мной, пытаясь прорваться в окна. Оконные рамы задрожали от их силы, и ужасный хор пел где-то на грани моего слуха. Если бы кто-то был со мной, то слышал бы лишь завывания ветра.
Но со мной никого не было. Никого и никогда.
Я бродила по дому, бесцельно, как те силуэты на холме. Когда я слышала голоса пустых оболочек, притворявшихся слугами, то спешила уйти в другую сторону. Я была сыта по горло иллюзиями и смертельно напугана.
Я шла по комнатам, полным хлама. После всей проделанной работы ни одна груда мусора, казалось, не стала меньше с тех пор, как я впервые пришла в дом.
Конечно, они не стали меньше. Все это было лишь иллюзией.
Но теперь было и нечто иное. Теперь, когда я останавливалась у кучи хлама, я легко находила записи и дневники прежних обитателей дома. Я была пленницей, как и они. Для меня здесь больше не было тайн.
Нет. Это не так. В Мальвейле всегда будут тайны. И сколько бы откровений я не нашла, сколько бы секретов не узнала, еще больше их останется тайной. Я читаю дневники и письма, все эти записи отчаявшихся людей, которые я нашла. Я больше не пытаюсь написать историю семьи. Я живу в ее проклятье. Но я читаю, ибо что еще мне остается делать?
Одна из тайн – это загадочный человек, который пытается поджечь дом. Поколение за поколением губернаторы из рода Штроков видят этого поджигателя, иногда он бывает мужчиной, иногда женщиной. Пожар, который он пытается разжечь, всегда оказывается иллюзией. Он исчезает вместе с поджигателем. Губернаторы чувствуют себя обманутыми им, и никогда не могут разглядеть лицо поджигателя. Они всегда пытаются преследовать его, а он всегда убегает. И его лицо остается тайной. Если кто-то из них и смог узнать, что это за человек, они не написали об этом. По крайней мере, этого нет в том изобилии мрачных записей, которые открыл мне Мальвейль.
Довольно этих ужасных историй. Довольно мучений, насылаемых Мальвейлем. Я должна оборвать ниточки, за которые он меня дергает. Довольно всего этого. Я попытаюсь что-то сделать, чтобы спровоцировать кризис. Я подожду, пока фальшивое присутствие слуг прекратится, и тогда буду действовать.
Я не смогла.
И теперь я тоже видела поджигателя.
Я видела и другое. Худшее.
