Десмонд Моррис – Голая обезьяна. Людской зверинец. Основной инстинкт (страница 93)

На первый взгляд может показаться, что у неопримитивного человека все идет хорошо, но это обманчиво. На самом же деле уже изначально возврат к простому образу жизни бросает вызов бывшему обитателю людского зверинца. В теории его новая роль может быть очень проста, на практике же оказывается, что она сопряжена с множеством новых проблем. Создание псевдопримитивного сообщества группой бывших жителей города на самом деле есть не что иное, как серьезный исследовательский поступок. Именно это, а не формальный возврат к простоте делает подобный проект столь привлекательным. Но что же происходит, когда первоначальный вызов принят и трудности преодолены? Будь то сельская община, живущая в отдаленных районах, или группа, обитающая в пещерах, или же самоизолировавшаяся псевдопримитивная группа, находящаяся где-то в черте города, – ответ один и тот же: наступает разочарование, так как монотонность проникает в мозг, который уже привык к более высокому суперплеменному уровню, и, следовательно, группа либо распадается, либо начинает действовать. Если новая деятельность позволяет добиться успеха, сообщество вскоре обнаружит, что оно становится организованным, число его членов увеличивается, и в мгновение ока оно снова вернется к суперплеменной мышиной возне.

В конце XX века довольно трудно оставаться естественным примитивным сообществом, подобным эскимосам. Псевдопримитивные сообщества мы в расчет не берем; даже стойкие европейские цыгане постепенно становятся жертвами беспрестанно разрастающегося людского зверинца.

Трагедия тех, кто хочет решить свои проблемы возвратом к простой жизни (даже если им как-то удастся «разгрузить» свой в высшей степени возбужденный мозг), заключается в том, что в своих маленьких мятежных сообществах такие индивиды по-прежнему останутся крайне уязвимыми: людской зверинец вряд ли оставит их в покое. Их либо будут использовать в качестве местной достопримечательности и показывать туристам, как поступают сегодня с настоящими примитивными сообществами, либо (если они станут раздражающим фактором) на них будут давить и добьются распада. От суперплеменного чудовища не спастись, и поэтому нам стоит попробовать извлечь из этого максимальную выгоду.

Если уж мы приговорены к сложному существованию в социуме (а это, кажется, так и есть), тогда вся хитрость состоит в том, чтобы мы могли использовать его и не позволять ему использовать нас. Если мы знаем, что вынуждены вести борьбу за стимул, очень важно выбрать наиболее эффективный подход, который принесет нам большую выгоду. Как я уже говорил ранее, лучше всего сделать это, отдав приоритет принципу изобретений и исследований, но не случайно (как это делают те, кто пытается убежать от социума и очень скоро оказывается в тупике), а намеренно, направляя свою изобретательность на самую суть нашего суперплеменного существования.

Учитывая, что каждый член суперплемени волен сам выбирать, как вести борьбу за стимул, остается спросить, почему бы ему почаще не выбирать какое-нибудь изобретательное решение? Имея огромный неиспользованный исследовательский потенциал мозга и опыт изобретательности, полученный еще в детстве, теоретически он должен отдать предпочтение именно этому решению. В любом процветающем суперплеменном городе все жители должны быть потенциальными «изобретателями». Почему же тогда лишь очень немногие из них активно занимаются творчеством, в то время как остальные удовлетворяются тем, что наслаждаются заимствованными изобретениями, смотря их по телевизору, или же довольствуются тем, что играют в простые игры и занимаются теми видами спорта, где возможность проявить свою изобретательность сильно ограничена? Оказывается, у них есть все необходимое для того, чтобы стать взрослыми детьми. Суперплемя, подобно гигантскому родителю, защищает их и заботится о них, так почему же не все они проявляют большее и по-детски искреннее любопытство?

Отчасти ответ заключается в том, что дети зависят от взрослых. Животные-вожаки неизбежно пытаются контролировать поведение подчиненных, и как бы сильно взрослые ни любили своих детей, они все равно видят в них растущую угрозу своему превосходству. Они знают, что с наступлением старости придется уступить им дорогу, и делают все что могут, только бы оттянуть это. Таким образом, существует сильная тенденция к подавлению изобретательности у молодых членов общества. Признание ценности их «свежего взгляда» работает против них, да и сама борьба за это признание требует серьезных усилий. Когда новое поколение достигает момента, позволяющего ему в полной мере проявить свою изобретательность и способность быть «взрослыми детьми», оно уже обременено тяжким ощущением подчинения. Сопротивляясь этому изо всех сил, оно в свою очередь оказывается перед угрозой, которую представляет собой следующее молодое поколение, и тогда процесс подавления повторяется вновь. Только немногие индивиды, чье детство было совершенно необычным с этой точки зрения, смогут, будучи взрослыми, достичь высокого творческого уровня. Сколь же необычным должно быть такое детство? Оно либо должно проходить под таким сильным давлением, что взрослеющий ребенок восстает против традиций старших (многие из наших величайших творческих дарований были так называемыми трудными подростками), либо он не должен чувствовать на себе никакого давления, а испытывать лишь ощущение того, что тяжелая подчиняющая рука слегка касается его плеча. Если ребенка серьезно наказывать за изобретательность (которая в принципе мятежна уже по своей природе), он может провести всю оставшуюся жизнь, пытаясь наверстать потерянное время. Если же ребенка за изобретательность поощрять, он может никогда ее не потерять, независимо от давления, которое будут оказывать на него в последующие годы. Каждый из таких индивидов может внести большой вклад в развитие общества, но творчество второго, скорее всего, будет меньше страдать от навязчивых ограничений.

Разумеется, наказание и поощрение большинства детей за их изобретательность будет относительно пропорционально, и, войдя во взрослую жизнь, эти дети будут обладать как умеренными творческими способностями, так и умеренной способностью подчиняться: они станут «взрослыми взрослыми». Они будут скорее склонны читать газеты, чем попадать на их страницы. Их отношение к «взрослым детям» будет двойственным: с одной стороны, они будут аплодировать им за то, что те дают столь необходимые им новшества, но, с другой стороны, они будут им завидовать. Творческий человек, таким образом, окажется не только в замешательстве (так как общество будет то восхвалять, то проклинать его), но и будет испытывать постоянные сомнения по поводу своего признания обществом.

Современная система образования сделала значительные шаги в сторону поощрения изобретательности, но ей придется пройти еще очень долгий путь, прежде чем она сможет полностью избавиться от желания подавить творческий дух. Академики старшего возраста неизбежно будут видеть в молодых способных студентах некую угрозу, и, для того чтобы преодолеть это, учителям потребуется огромное самообладание. Система разработана с тем, чтобы упростить эту задачу, но природа лидера всё усложняет. Принимая во внимание обстоятельства, можно только поражаться тому, что учителям вообще удается себя контролировать. Впрочем, между тем, что происходит в школах, и тем, что происходит в университетах, есть некоторая разница. В большинстве школ учителя неприкрыто демонстрируют свое превосходство над учениками, как социальное, так и интеллектуальное. Учитель использует свой более обширный опыт для подавления более развитой изобретательности учеников. Возможно, его мозг стал более закостенелым, чем их, но он скрывает этот недостаток, оперируя огромным количеством «неопровержимых» фактов. Дискуссии здесь недопустимы, остаются только указания. (Эта ситуация улучшается, и, безусловно, есть свои исключения, но в общем и целом такая тенденция все еще существует.)

В университете все меняется: здесь имеется гораздо больше фактов, которые следует донести до слушателей, но они уже не столь «неопровержимы». Теперь ожидается, что студент поставит их под сомнение, попытается в них разобраться и в конце концов у него появятся собственные новые идеи. Но на обеих стадиях (будь то школа или университет) есть еще что-то, не лежащее на поверхности, практически не имеющее ничего общего с поощрением интеллектуального развития, но зато очень сильно связанное с обучением суперплеменной идентичности. Чтобы лучше в этом разобраться, следует взглянуть на то, что происходит в более простых племенных сообществах.

Во многих культурах дети, достигшие половой зрелости, должны пройти через впечатляющие обряды инициации. Их забирают у родителей и собирают в группы. Затем они должны пройти суровые испытания, зачастую состоящие из истязаний и нанесения увечий. Это могут быть операции на половых органах или же нанесение ран, ожогов, ударов хлыстом, муравьиные укусы, но в то же время их посвящают в тайны племени. Когда ритуалы завершаются, они становятся взрослыми членами общества.

Прежде чем мы остановимся на связи этих ритуалов с ритуалами современного образования, важно понять смысл этих двух видов деятельности, одинаково наносящих ущерб. Во-первых, они изолируют взрослеющего ребенка от его родителей. Раньше, когда с ним что-то случалось, он всегда мог прибежать к ним и найти поддержку. Теперь впервые ребенок должен терпеть боль и страх в ситуации, когда он не может позвать на помощь родителей. (Обряды инициации обычно совершаются старейшинами в строгой секретности, остальные члены племени к ним не допускаются.) Это способствует подавлению у ребенка ощущения зависимости от родителей и переключает его преданность домашнему очагу на преданность всему племенному сообществу в целом. Усиливает этот процесс и тот факт, что одновременно ему раскрывают секреты племени, создавая тем самым основу новой личности, принадлежащей племени. Во-вторых, сила эмоциональных переживаний, сопровождающая посвящение, способствует тому, что учение племени навсегда врезается ребенку в память. Подобно тому как мы не можем забыть детали какого-нибудь травматического случая (например, падения с мотоцикла), так и посвященный в тайну новичок запомнит на всю жизнь секреты, которые открылись ему в тот страшный момент. Инициация в определенном смысле и положила начало обучению с нанесением увечий. В-третьих, молодому взрослому становится совершенно ясно, что, несмотря на его вступление в ряды старших, он все же исполняет роль подчиненного, а ощущение власти старейшин, которую он почувствовал на себе во время посвящения, надолго врежется в его память.