Дэшил Хэммет – Красная жатва и другие истории (страница 2)
Прежде чем ответить, он внимательно изучил меня, словно хотел убедиться, что информация попадет в надежные руки. Глаза у него были такими же серыми, как и костюм, только жестче.
– Дон Уилсон отправился в гости к Всевышнему. Пусть на небесах полюбуется, сколько в него пуль всадили.
– Кто его убил? – спросил я.
– Убийца, – ответил «серый», почесав в затылке.
Но мне нужны были факты, а не хохмы, и я бы попытал счастья с кем-нибудь другим из толпы зевак, если бы меня не заинтриговал красный галстук.
– Я в этом городе никого не знаю. Сделайте доброе дело, просветите меня, – попросил я.
– Дональда Уилсона, эсквайра, редактора двух газет, утренней «Морнинг геральд» и вечерней «Ивнинг геральд», нашли убитым на Харрикен-стрит. Убийца скрылся, – монотонной скороговоркой диктора пробубнил он. – Теперь, надеюсь, вы удовлетворены?
– Более чем. – Я выставил палец и коснулся кончика его галстука. – Вы в этом галстуке случайно или нет?
– Я Билл Квинт.
– Не может быть! – воскликнул я, лихорадочно соображая, кто бы это мог быть. – Очень приятно.
Я стал рыться в бумажнике в поисках визитной карточки – они у меня имелись на все случаи жизни. Вот эта, красная, пожалуй, подойдет. Из нее следовало, что я Генри О’Нил, моряк, активный член профсоюзной организации «Индустриальные рабочие мира». Все ложь от начала до конца.
Я вручил карточку Биллу Квинту. Он повертел ее, изучая, затем вернул и еще раз пристально оглядел меня с головы до пят. Доверия я у него явно не вызывал.
– Все там будем, – глубокомысленно заметил он. – Вам в какую сторону?
– В любую.
Мы пошли по улице и завернули за угол; по-моему, нам обоим было совершенно безразлично, куда идти.
– Раз вы моряк, что здесь делаете? – как бы невзначай спросил он.
– Откуда вы взяли, что я моряк?
– Из вашей визитной карточки.
– Мало ли что там написано. У меня есть еще одна, где сказано, что я шелковичный червь. А завтра, если хотите, могу показать карточку, что я шахтер.
– Не выйдет. Кого-кого, а шахтеров я знаю неплохо.
– А если получите телеграмму из Чикаго?
– Подумаешь! Здесь я хозяин. – Он показал на дверь ресторана и спросил: – Выпьем?
– Не откажусь.
Мы прошли через ресторан, поднялись по ступенькам и вошли в узкую комнату с длинной стойкой и рядом столиков. Билл Квинт кивнул молодым людям, сидевшим за столами и у стойки, и, откинув зеленую занавеску, завел меня в один из небольших кабинетов.
Часа два мы пили виски и разговаривали.
«Серый», оказывается, сразу сообразил, что я не имею никакого отношения ни к той визитной карточке, которую я ему вручил, ни к той, которую упомянул. На профсоюзного активиста я был совсем не похож. Будучи сам ведущим деятелем ИРМ в Берсвилле, он счел своим долгом выведать, кто я такой, а про деятельность профсоюзов особенно не распространялся. Это меня устраивало. Мне хотелось знать, что делается в Берсвилле, а он охотно рассказывал про местные нравы, прощупывая между делом мое отношение к профсоюзам.
Из нашего разговора я вынес следующее.
Уже сорок лет в городе безраздельно хозяйничал Элихью Уилсон, отец убитого. Он был президентом и главным акционером Городской горнодобывающей корпорации, а заодно и владельцем Первого национального банка, обеих городских газет, «Морнинг геральд» и «Ивнинг геральд», а также практически всех крупных предприятий. Вдобавок ему принадлежали сенатор Соединенных Штатов, несколько членов палаты представителей, губернатор штата, мэр города и большинство работников законодательной власти. Словом, в Берсвилле Элихью Уилсон был не последним человеком.
Во время войны ИРМ, организация в те годы на западе страны очень популярная, заручилась поддержкой Берсвиллской горнодобывающей корпорации. На деле, однако, корпорация навстречу профсоюзам не пошла. Тогда профсоюзы, воспользовавшись своей силой, стали требовать то, что им причиталось. Старый Элихью вынужден был уступить и стал ждать подходящего случая отыграться.
Случай этот представился в 1921 году. Дела у старого Элихью шли настолько плохо, что ему ничего не стоило, если понадобится, закрыть все свои предприятия. Он отказался от уступок, на которые в свое время пошел, и снизил рабочим зарплату до предвоенного уровня.
Местным профсоюзам требовалась помощь, и из Чикаго, где находился штаб ИРМ, в Берсвилл послали Билла Квинта. Билл выступил против забастовки и вообще против открытой конфронтации. Он предлагал испытанную тактику саботажа: на работу ходить, но любым способом работе препятствовать. Руководителям местных профсоюзов такая тактика казалась недостаточно активной. Они непременно хотели прославиться, войти в историю.
И они забастовали.
Забастовка продолжалась восемь месяцев. Обе стороны истекали кровью, причем рабочие – своей собственной, а старый Элихью – кровью наемных убийц, штрейкбрехеров, национальных гвардейцев и даже солдат регулярной армии. Когда же был раскроен последний череп и сломано последнее ребро, профсоюзы в Берсвилле перестали существовать.
Но, по словам Билла Квинта, старый Элихью плохо знал историю. Он победил забастовщиков, зато утратил власть над городом и штатом. Одержав победу над горняками, наемные головорезы окончательно распоясались, и, когда стычки прекратились, Элихью уже был не в состоянии от этих головорезов избавиться. Берсвилл их вполне устраивал, и они присвоили себе город, как присваивают боевые трофеи. Открыто порвать с ними Элихью не мог. Они слишком много знали: ведь за все, что они вытворяли во время забастовки, отвечал он.
Когда Билл кончил, мы оба были уже сильно навеселе. Мой собеседник допил очередную порцию виски, откинул волосы со лба и напоследок сообщил, какова ситуация в городе на сегодняшний день.
– Сейчас самый сильный из них, по-видимому, Пит Финик. Виски, которое мы с вами пьем, принадлежит ему. За ним идет Лу Ярд, у него ломбард на Паркер-стрит; кроме того, он занимается поручительством, контролирует – так, во всяком случае, я слышал – большинство городских увеселительных заведений и на дружеской ноге с Нуненом, шефом местной полиции. У Макса Тейлера – или Сиплого – тоже друзей хватает. Он маленький, смуглый, ловкий, вот только с горлом беда – еле говорит. Игрок. Эти трое с помощью Нунена и помогают Элихью управлять городом, помогают больше, чем тот хотел бы. Но ему приходится мириться с ними, иначе…
– А этот, сын Элихью, которого сегодня пристрелили? – спросил я. – Чем он занимался?
– Служил своему папочке верой и правдой. И дослужился…
– Вы хотите сказать, что старик…
– Может быть, не знаю. Не успел сынок вернуться из-за границы, как папаша посадил его выпускать газету. Старый черт уже одной ногой в могиле, а себя в обиду не даст. Но с этими ребятами надо держать ухо востро, поэтому старик выписал Дона с его французской женой из Парижа и использовал собственного сына в качестве приманки. Любящий папаша, нечего сказать! Дон проводил в газетах кампанию «Очистим наш город от порока и коррупции». Понимай – от Пита, Лу и Сиплого. Дошло? Старик решил стряхнуть с себя эту банду руками мальчишки. Вот им и надоело, что их трясут. Впрочем, это только мое предположение.
– И не самое удачное. Что-то здесь не то.
– В этом проклятом городе все не то. Еще стаканчик этой отравы?
Я отказался. Мы вышли из ресторана и двинулись по улице. Билл Квинт жил в отеле «Майнерс» на Форест-стрит, и нам было по пути.
Перед моей гостиницей здоровенный детина, сильно смахивающий на переодетого полицейского, стоял у края тротуара и беседовал с кем-то, сидевшим в большом открытом автомобиле.
– В машине Сиплый, – сказал Билл Квинт.
Я повернул голову и увидел Тейлера. Молодой, чернявый, маленький, профиль прямо-таки скульптурный.
– Хорош, – сказал я.
– Угу, – согласился «серый». – Лучше некуда.
2
Владыка Бесвилла
«Морнинг геральд» посвятила смерти Дональда Уилсона две страницы. С фотографии широко улыбался симпатичный человек в полосатом галстуке, с живым, умным лицом, смеющимися глазами, вьющимися волосами и ямочкой на подбородке.
Произошло вот что. Накануне вечером, без двадцати одиннадцать, Дональд Уилсон был убит на месте четырьмя пулями – в живот, грудь и спину. Услыхав выстрелы, жители дома номер 1100 по Харрикен-стрит выглянули в окно и увидели на тротуаре распростертое тело. Над ним склонились мужчина и женщина. На улице было темно, и разобрать их лица было невозможно. Когда же сбежались люди, мужчина и женщина скрылись. Никто не знал, как они выглядят. Никто не видел, куда они убежали.
Стреляли в Уилсона из пистолета 32-го калибра. Два выстрела из шести пришлись в стену дома, и, изучив траекторию этих пуль, полиция пришла к выводу, что в Уилсона целились из узкого прохода между домами на противоположной стороне улицы. Больше ничего выяснить не удалось.
В помещенной в «Морнинг геральд» редакционной статье говорилось, что покойный Уилсон, не жалея сил, боролся с коррупцией и что убийство, судя по всему, дело рук тех, кто не хотел, чтобы в Берсвилле произошли изменения к лучшему. Шеф городской полиции, отмечалось в статье, убедительнее всего докажет свою непричастность, если как можно быстрее поймает и осудит убийцу или убийц. Тон статьи был недвусмысленно резким.
Дочитав газету и допив вторую чашку кофе, я вскочил на Бродвее в трамвай, вышел на Лорел-авеню и направился к дому убитого.