Деон Мейер – Телохранитель (страница 60)

Я поставил коробку на землю. Интересно, почему Клинтон не поместил в капсулу для потомков сигару. Сигара больше понравилась бы Богатенькому Карелу.

Я посмотрел в сторону вельда. Его накрыла тень.

Солнце село за склон Марипскопа. Ночь обещала быть долгой.

35

В засаде шуметь нельзя.

Я не очень люблю сидеть тихо. Несмотря на все мои усилия устроиться на дереве поудобнее, через час меня все стало раздражать. Даже чесаться приходилось медленно и осторожно, чтобы мои движения не привлекали к себе ничье внимание.

Но я знал, что за мной никто не наблюдает. Первый урок, который я усвоил на заре карьеры телохранителя, — люди чувствуют, когда за ними следят. Обычно таким наблюдающим был я сам; в другое время я всегда был настороже, отслеживая возможные источники риска. Девять раз из десяти объект моих наблюдений понимал, что за ним следят. Это примитивный, первобытный инстинкт, но он существует. Некоторые реагируют быстро, их чувства хорошо развиты, реакция стремительна и агрессивна. Другие чувствуют слежку не так явственно. Сначала у них просто зарождается смутное беспокойство, которое требует подтверждения. Я пытался действовать более незаметно. Экспериментировал с зеркальцем, с периферическим зрением — и понял, что большой разницы нет. Объект чувствует чужой интерес, даже не видя любопытных глаз.

В джунглях вокруг меня кипела ночная жизнь. Послышались новые звуки, издаваемые насекомыми, птицами и неизвестными животными, шуршание листьев и веток. Мошкара и москиты выказали интерес ко мне, но репеллент, которым я намазался, свое дело делал.

Два раза я медленно вставал, чтобы потянуться и восстановить кровообращение. Я ел, пил, смотрел и слушал. Сейчас, после того как процесс пошел и карты были розданы, я стал спокойнее. Интересно, кто первым явится ко мне в гости?

Я думал об Эмме. Оказывается, я отнесся к ней чересчур предвзято — и в результате совершенно не понял, что она за человек. Я не люблю богатых. Отчасти дело в зависти, позвольте уж признаться, но кроме того, у меня большой опыт. Я наблюдал за ними в течение последних восемнадцати лет. Сначала я видел богатеньких влиятельных людей, которые пытались повлиять на мнение министра, потом имел дело с «клиентами», как называет их Жанетт. Подавляющее большинство богатых — ублюдки, самоуверенные и самодовольные.

Особенно богатые африканеры.

На верхней полке платяного шкафа отец хранил плоскую коробку из-под чая с пожелтевшими снимками. На двух были изображены наши предки: мой прадед и трое его братьев, четверо бородачей в белых рубашках и куртках. По словам отца, они снялись на рубеже веков после потери семейной фермы. Тогда обнищали многие африканеры. Бедность четверых братьев Леммер бросалась в глаза. Простота их одежды была очевидна. Но их глаза горели гордостью, решительностью и достоинством.

Прошли годы, и я вспомнил ту фотографию, когда поехал в Калвинию на ежегодный традиционный бурский «Праздник баранины». Тогда я уже год как уволился с государственной службы, и мне хотелось на выходные куда-нибудь убраться из Си-Пойнта. Я прочитал о празднике в газете и утром в субботу торопливо собрался. Вернулся я в тот же вечер, потому что мне не понравилось то, что я там увидел: богатые городские африканеры на новеньких внедорожниках наливались пивом и вином. К трем часам пополудни они либо напивались, как свиньи, и не могли пошевелиться, либо трясли своими жирными телесами на импровизированных танцплощадках, смущая собственных детей, которые робко жались в сторонке. Я стоял и вспоминал фотографии в отцовской коробке из-под чая. Тогда я понял: бедность больше к лицу африканерам. В общем, я не скрываю предвзятого отношения к богачам в целом и к Эмме в частности.

Но предубеждение — защитный механизм. Некоторые из них врожденные, мы инстинктивно ищем таких же, как мы, наших ближайших генетических братьев и сестер, как те жители Новой Гвинеи, которые готовы часами вспоминать свою родословную. Предубеждение, кроме того, — источник всяких «измов», политически некорректных, но присущих нашей природе.

Другие предубеждения усвоенные. Они приходят с опытом и призваны защитить нас. Ребенок узнает, что красивый огонь жжется. Мы общаемся с другими людьми, и все отношения формируют в нас причинно-следственные связи. Мы склонны делить всех представителей рода человеческого на группы и навешивать ярлыки, потому что стремимся избежать боли. С этой же целью мы формулируем для себя некие законы.

Миниатюрные женщины — источник бед. Не только моя мать; наши причинно-следственные связи не настолько примитивны. Были и другие — девочки из школы, женщины, за которыми я наблюдал по работе или просто так. Наконец, я сформулировал для себя закон: если женщина миниатюрна и красива, она — источник всяческих бед и неприятностей.

Я не слишком люблю рассуждать логически, но в случае с Эммой мои рассуждения возымели далеко идущие последствия. Откуда мне было знать, что она — не такая, как все? Никаких указаний на то, что она другая, у меня вначале не было. Она богата, красива и миниатюрна. Почему она должна быть исключением из общего правила? Я заставлял себя не увлечься ею из чувства самосохранения. Я сохранял между нами профессиональную дистанцию.

А сейчас? Сейчас я сидел во мраке ночи в джунглях Лоувельда, разрываясь между личными чувствами и профессиональным долгом. Граница между личным и профессиональным размылась. Мне нужно было восстановить эту границу, эту линию, чтобы можно было завершить начатое дело: защитить ее. Но сейчас мной в первую очередь двигало желание отомстить. Кому-то придется дорого заплатить за нападение на мою Эмму! Я хотел отыскать ответы на ее вопросы и положить их к ее ногам, умоляя ее простить меня и предлагая ей заинтересоваться мной.

Моя Эмма.

Но вчера я переспал с незнакомкой.

Эмма. Я нес ее, спящую, в ее комнату. Я утешал ее, я раскрыл перед ней ту часть своей души, которую раньше видела только Мона. Я прижимал к себе ее окровавленное тело, понимая, что она умирает и что вместе с ней умрет не только моя профессиональная репутация. Кос Тальярд прав. Я влюблен в Эмму, такую, какая она есть, невзирая на ее красоту и богатство. Несмотря на разницу в происхождении и ее острый ум, она могла с неподдельным интересом и любопытством спросить меня: «Кто вы такой, Леммер?» После того как неизвестные вломились в ее кейптаунский дом, у нее хватило мужества приехать сюда искать брата. Она верила, несмотря ни на что, что Коби — это Якобус, ее брат, ее плоть и кровь.

Моя Эмма, которой я изменил вчера ночью…

Надо было заранее все предвидеть. Я был разочарован самим собой. Мне надо было заранее разглядеть опасность, еще когда Терция сказала: «Вы много дрались, Леммер. Плохой мальчик!» Надо было понять, что в ее подсознании включилась лампочка. Женщины боятся насилия. Они его ненавидят. И тем не менее почти всех их тянет к сильным мужчинам, которые способны физически доказать другим самцам свою способность к продолжению рода, защитить от опасности свою женщину и ее потомство. В Моне тоже это было. Когда мое дело слушалось в суде, пара женщин являлась каждый день послушать. Они сидели и глазели на меня, они жадно ловили все подробности описания той драки.

И Терция. Саша.

Не надо было брать ее брелок с ключами в виде дельфина. Надо было думать головой, а не другим местом; надо было лучше представить себе ее жизнь, ее слабости, ее намеренный самообман с помощью астрологии и единорогов. Ее фантазии бросались в глаза. Они отлично сочетались с моими воззрениями на жизнь: от действительности не убежишь, и ее невозможно отрицать. Мне надо было заранее знать, что я не сумею устоять перед ней. Что она обязательно меня соблазнит.

Для меня, как и для многих мужчин, такая возможность забыть о всякой сдержанности в постели — самая несбыточная мечта, самая яркая фантазия: заполучить женщину, которая кричит от удовольствия и лягается, как дикая лошадь, чьи глаза ничего не скрывают, которая хочет еще и не просит, а берет свое и дарит себя.

Терция захотела меня, потому что я не слишком ею заинтересовался. Благодаря мне она лишний раз утвердилась в своей способности соблазнять. Она уверена в своих женских чарах, несмотря на то что ей требуется все больше времени, чтобы поддерживать в форме свое красивое, цветущее тело. Совсем как моя мать. Может быть, для Терции секс с незнакомцами — еще один способ избавиться от скуки повседневности. Может быть, ей просто захотелось, чтобы в новогоднюю ночь ее кто-то обнимал. Или ее просто потянуло к источнику опасности — наемнику, военному советнику или контрабандисту?

Я вспоминал, как она стояла на пороге моей комнаты, выставив напоказ голые груди и бедра, и думал: когда я понял, что именно так все и будет? Скоро ли я понял, что в конце концов встану и пойду к ней? Как долго моя нерешительность была просто борьбой с собственной совестью? Я знал, что хочу ее; я изголодался. Изголодался по удовольствиям, по несдержанности. Кроме того, мне и самому хотелось сбросить напряжение и злость, на ком-то выместить их. Я бесился из-за недоступности Эммы, из-за моей собственной слабости, предсказуемости и беспомощности. Леммер и Саша. В противоположность Мартину и Терции. В определенном смысле мы с ней — одного поля ягоды; мы спаривались на ее громадной постели, как животные. Больше всего мне запомнилась жара. Жаркая ночь, жар ее тела, жар ее лона, жар моей страсти и ее желания. Она громко кричала от благодарности и удовольствия и снова и снова благоговейно повторяла: «О боже! О боже, о боже!»