Дениз Майна – Обвинение (страница 7)

Есть что-то приятно успокаивающее в том, чтобы слушать рассказы о людях, которым в жизни повезло меньше, чем тебе. Жалость – ложная добродетель. Это мне и нравится. В каком-то смысле это способ самоутверждения, самовозвеличение за счет умаления других. «Тру-крайм»-подкасты для такого отлично подходят, но иногда таких, кто опустился бы ниже тебя, еще поискать надо. Я пока не перебила всю свою семью и себя заодно. Уже неплохо.

Истребление семьи – преступление своеобразное. В подобных случаях человек, как правило мужчина, убивает всю свою семью, а затем и себя.

Термин «истребление» тут наиболее уместен, поскольку все происшествия объединяет крайне обстоятельный подход к убийствам. Они буквально перегибают палку: зарежут, а потом еще сожгут. Застрелят и утопят. «Истребители» находятся на взводе и просто-напросто перегибают с убийствами. Сначала всех перебьют, а потом сжигают умерщвленное семейство вместе с домом.

Лично мне в убийствах на Дане видится та самая печать страстного исступления, присущая истреблению. Это непохоже на поступок недовольного сотрудника без четкого мотива, за исключением неубедительной привязки к радикальным политическим взглядам, на чем сошлась французская полиция.

«Истребители» семейств делятся на четыре типа.

К первому относятся удрученные члены семьи. Это до крайности амбициозные люди, чья личность строится исключительно на достижениях. В их глазах семья их подвела: то ли жена растолстела, то ли ребенка выгнали из университета или обошли в каком-нибудь состязательном виде спорта. А поскольку члены семьи не справляются с порученной им ролью, в наказание «истребитель» их убивает.

На Леона это не похоже. Он был авантюрист. Он ратовал за то, чтобы испытывать судьбу, а не за достижения. Спортом его дети не занимались, и незадолго до случившегося не было никаких неудач, отчислений или чего-то подобного. Этот сценарий отпадает.

Еще один мотив – вражда. По такому сценарию часто один из родителей убивает детей своего бывшего партнера; так манипулятор в семье реагирует на то, что жертва делает рывок к свободе. Убийца выражает свою ярость через нарастающий поток угроз в сторону беглеца непосредственно перед убийством. Они ставят ультиматум с твердым убеждением, что если требование не выполняется, то, значит, тот, кому они желают зла, сам на себя навлек беду.

Опять-таки, к Леону это не относится. У него было двое детей от двух женщин. Властностью он не отличался, с обеми был в дружеских отношениях и недавно снова женился.

Третий тип истребления – параноидальный, и убийца в помутнении рассудка считает, что спасает семью от участи страшнее смерти. Помутнения эти обычно по своей природе либо религиозные, либо психопатические. Все единодушны в том, что во время этого круиза Леон был в своем уме. Он не бредил и не ударялся в религию, не страдал навязчивыми идеями или предчувствием, что мир вот-вот рухнет. Нет никаких свидетельств, чтобы с ним хоть раз случался нервный припадок.

Наиболее вероятна тут теория истребления, вследствие того что человек лишился социального статуса, например обанкротился или стал в своих кругах изгоем за нарушение общественных норм. В этом случае убийца воспринимает семью как непосредственное продолжение своей социальной идентичности, и когда он лишается статуса – я умышленно использую здесь мужской род, – причем безвозвратно, он убивает их, а затем и себя. Кроме общественного положения, такие люди ничего в себе не ценят, а потому провал воcпринимается как истребление собственной личности. Семья тут – просто движимое имущество, не более чем лишние конечности или машина. Если его не станет, то и им нет смысла продолжать существование.

Я сидела на краю ванны и думала, что последний типаж отчасти напоминает мне Леона. Жизненный успех ужасно много значил для него, гораздо больше, чем для большинства людей. Ему нравилось в Скибо, нравились скоростные машины и богатые красивые женщины, пусть даже несносные.

Однако же всего за полгода до затопления Леон женился на наследнице одной из богатейших семей во всем мире.

Так был ли он вообще способен на подобное преступление? Как правило, у правонарушителей имеется история психических заболеваний или попыток самоубийства, свидетельства о манипулировании бывшими супругами или же записи о бытовом насилии. В его прошлом мало что говорит в пользу этой теории. У Леона не было суицидального прошлого.

Хотя наверняка сказать не могу. У меня возникло впечатление, что он как минимум об этом задумывался.

Леон не был манипулятором, но один раз против него подали иск о домашнем насилии.

Когда Леону было за двадцать, он женился на Джулии, матери Виолетты. Она была супермоделью из Италии, в свое время весьма знаменитой. Когда их брак уже разваливался, Джулия дала довольно странное и сбивчивое интервью одному итальянскому журналу. Она показала репортеру синяки на спине и на руках, утверждая, что Леон ее избивает. Вскоре после этого они развелись.

Леон ни разу и словом не обмолвился ни об этих обвинениях, ни об отношениях с Джулией. Ни одна из последующих супруг не выдвигала против него обвинений в домашнем насилии.

Джулия позднее вылечилась от зависимости и написала нескромную кассовую автобиографию, богатую на анатомические подробности, о мужчинах-знаменитостях, с которыми она спала. Но обвинений против Леона она больше не выдвигала. Говорила, что Леон был любовью всей ее жизни, но ее кокаиновая зависимость его оттолкнула.

Может, он ее и не избивал, а может, это она его била, а он защищался. Если вам доводилось жить с наркозависимыми, вы без труда заполните пробелы в этой истории.

Мне понравилось, как Трина Кини подала историю. Не драматизируя. Не ссылаясь на личное мнение. Просто зашифрованное сообщение для тех, кто сознает весь хаос жизни.

Бедный Леон. Я пыталась вспомнить, как он говорил тогда о своей дочери, в Скибо, но столько лет прошло, а в ванную сейчас ломился Хэмиш. Я нажала на паузу и тут услышала его приглушенный голос.

– Анна. Пожалуйста, выходи. Мне нужно кое-что тебе сказать.

Я разрывалась между мирами: дневниками кокаиновозависимой итальянской супермодели и в холодной ванной в Глазго.

А потом очнулась.

Здесь и сейчас, сидя на краю ванны и желая умереть. Хэмиш от меня уходил. Никаких вам загадочных драм, вместо этого обыденные дрязги.

– Анна? Пожалуйста.

8

Я запихала телефон с наушниками в карман и вышла, мысленно цепляясь за гламурный образ жизни Леона, ведь то, что меня ожидало за дверью, отдавало пошлостью обыденной жизни.

Хэмиш меня уже заждался. Он отвернулся, и тут я кое-что заметила: он вроде бы повел рукой. У него были такие изящные пальцы – и эта крохотная искра разожгла во мне глубинный очаг любви к нему, и я внезапно перестала злиться. Я его любила. Я любила наших дочек и нашу семью. Я понимала, что у нас не ладится, но я любила его. Я любила все эти сеансы семейной терапии и ссоры. Я любила своих девочек и тишину ранним утром, спокойные воскресенья. Я понимала, что все кончено, но я была к такому не готова. Я утопала в горечи утраты.

Я закрыла лицо руками и зарыдала.

– Хэмиш, пожалуйста, не оставляй меня. Прошу тебя. Прости меня за то, что я такая. Я люблю тебя.

Хэмиш обернулся, тоже в слезах. Он обнял меня, и я рыдала у него на груди и без конца повторяла «будь со мной нежен» – что это на меня нашло? Не знаю, но мы оба понимали, что все кончено. Я чувствовала себя опустошенной.

Умоляла его не забирать с собой девочек:

– Я не вынесу, если их не будет рядом. Неделя – это слишком. Я умру. Прошу тебя, останься. Я уйду из дома. Только останься. Прошу-прошу-прошу.

Он пробормотал:

– Анна, послушай, мне надо кое-что тебе сказать… – Но тут Эстелль крикнула с первого этажа, что такси уже подъехало, и Хэмиш отпрянул.

А потом мы спустились вниз, и я по всей прихожей раскидывала пачки банкнот на так называемое расселение. Чемодан Хэмиша вдребезги разлетелся, а я порезала ногу, и у меня по голени стекала кровь. Эстелль пришла в бешенство, когда я взяла немного крови и брызнула ей прямо на новое платье.

Вообще Эстелль меня просто поражала. Вспыльчивая, веселая, непримиримая. Как-то раз на занятии по йоге кто-то пукнул, и она так хохотала, что упала и сломала запястье. Ее не проведешь. Хэмиш что, наболтал ей, что я его тираню? Так, что ли? А может, я его и правда тиранила?

Но ей ли не знать, что ему это все не впервой. Я же ей рассказывала.

Я уже пять месяцев носила в себе Джесс, когда Хэмиш впервые пригласил меня к себе домой. Приезжай ко мне в восемь утра, сказал. Поговорим как взрослые люди. Расскажем Хелен вместе. Тогда-то я и поняла, какой он трус.

Эстелль прекрасно знала, что, доехав на метро до станции «Хиллхэд», я не стала выходить и пешком добираться сюда, чтобы рассказать жене Хэмиша, что ее потеснила модель помоложе, а вместо этого поехала дальше на поезде. Я выключила телефон и проехала весь путь по кольцу, а потом вышла в город и села на поезд до Манчестера. На время я остановилась у подруги. А когда вернулась, Хелен уже и след простыл.

Хелен писала мне в течение нескольких лет. Недоброжелательно, скажем так. Я заставляла себя читать ее письма. Письма были гадкие, но я не стала говорить о них Хэмишу. Он ведь мог выделить ей алименты. Она нигде не работала, и письма отдавали едким водочным перегаром.