Дениз Майна – Долгое падение (страница 34)

– Да. Я так сказала. – Бриджит совершенно в этом уверена. – Питер сказал мне, что не знает, что заставило его совершать те ужасные поступки. Так он и сказал.

– Вы слышали, чтобы он говорил о выдвинутых против него обвинениях? Обвинениях, указанных в ордере?

– Нет. Но один раз он заявил: «Для меня нет надежды».

Гиллис чувствует себя очень неловко, подвергая перекрестному допросу миссис Мануэль. Ее вызвал на трибуну свидетелей ее сын, но это отнюдь не делает ее присутствие менее очерняющим. Он понимает, почему ее вызвали: она достойная женщина, Мануэль показывает присяжным, что происходит из хорошей семьи, но Гиллис все равно чувствует, что ее выставили на публику без какого-либо действенного результата. Гиллис слегка кланяется и говорит миссис Мануэль:

– Большое спасибо.

Больше никому из свидетелей он так не говорил.

Питер снова встает. Он явно раздражен, и Бриджит съеживается. Все в семье боятся вспыльчивости Питера. Домашний тиран, он контролирует дом своими капризами. Все они оценивают его настроение по звуку шагов, по тому, как он поворачивает дверную ручку или наливает себе попить из кухонного крана.

Он не может этого так оставить.

– Почему ты думаешь, что я сказал: «Не знаю, почему я совершал такие поступки»?

Бриджит сбита с толку вопросом и колеблется.

– Э-э… ты имеешь в виду, о чем, по-моему, ты думал, когда это сказал?

– Нет, я о другом. Я имею в виду – почему ты думаешь, что я так сказал?

Вопрос не становится яснее, но Бриджит прекрасно знает, что нельзя переспрашивать его дважды, когда он так щурит глаза и сжимает челюсти.

Она отвечает просто:

– Я слышала, как ты это сказал.

Питер медлит. Кивает, глядя на свои бумаги. Слегка улыбается горькой улыбкой.

Если б они были дома, Бриджит искала бы выход из комнаты. Они не дома, и ей не нужно бояться, но она боится. У нее все переворачивается в животе. Она чувствует, как под мышками копятся капли пота. Ей так хочется убежать, что у нее подрагивают колени.

– Ты слышала, как я это сказал, – теперь он говорит очень громко, – слышала ясно и четко, или просто было мгновение, когда тебе подумалось, что я это говорю?

Голос ее тих:

– Я слышала это, Питер.

«Чтобы пришел ответ на мою молитву, может потребоваться чудо».

Он тяжело кивает:

– Ты слышала это?

– Да.

Он угрожающе приподнимает бровь. Смеется коротким горьким смехом. Качает головой.

Ей отчаянно хочется его успокоить, предложить чая, дать ему денег, чтобы он куда-нибудь сходил, включить радио, чтобы отвлечь его, но они в суде. У Бриджит мелькает мысль, что, может быть, ей больше не нужно его успокаивать. Он не придет домой.

И, как будто ощущая, как она выскальзывает из ошейника, он возвышает голос и делает еще одну попытку:

– Тогда могу ли я выразиться так: ты ясно и отчетливо слышала, как я говорю: «Я не знаю, что заставило меня совершать такие поступки»?

Паника Бриджит усиливается. Она потерялась в море сожалеющих протестантов, а ее сын кричит ей, чтобы она отреклась. И все-таки она говорит:

– Я слышала.

Питер сердито смотрит на нее. Бриджит видит в нем тьму, чернее, чем когда-либо. Если он выйдет, то убьет ее.

С ее допросом покончено.

Бриджит спускается с трибуны, ее колени еле гнутся от напряжения. Она не поднимает глаз, когда на цыпочках проходит по деревянному полу мимо сына.

Питер не смотрит на нее. Он берет лист бумаги, чтобы его изучить, и краешек листа дрожит, говоря о его ярости. Бриджит роняет голову на грудь и торопится к выходу.

Сэмюэль стоит за дверью комнаты для свидетелей, и судебный пристав вызывает его для дачи показаний прежде, чем муж и жена успевают друг с другом поговорить. Она проходит мимо него, и Сэмюэль видит ее огорченное лицо. Ему знакомо это выражение. Все прошло плохо. Он укоризненно ощетинивается.

Сэмюэль занимает место на трибуне и все отрицает. Признания определенно подделаны Манси, который ненавидит Питера и тащит его на допрос каждый раз, когда роняют булавку в Южном Ланаркшире. Питер не покидал дом ни разу, когда были совершены все те преступления, Сэмюэль прекрасно это помнит. Манси непрерывно травит Питера. Питер был дома в ту ночь, когда убили Энн Найлендс, и в ночь гибели Уоттов – тоже. Полиция пытается арестовать его уже целую вечность. Инспектор Гудолл из города – идиот. После каждого из тех убийств Уильям Манси приходил к ним домой с некомпетентным обыском. Копы Южного Ланаркшира регулярно признавались Сэмюэлю: они знают, что Питер невиновен. Они здесь только для того, чтобы ублажить своего босса. У старика Манси пунктик насчет Питера – потому, что тот такой умный.

Сэмюэль говорит об одном из ордеров на обыск, касающемся убийства Уоттов, и лорд Кэмерон перебивает, чтобы спросить:

– Разве этот конкретный ордер, касающийся убийства Уоттов, не имеет отношения также и к убийству Энн Найлендс?

Сэмюэль не может припомнить.

Лорд Кэмерон ему не верит.

– Полагаю, как раз это засело бы у вас в голове, если у вас побывала полиция с ордерами за убийства.

Ну, Сэмюэль не может припомнить точно.

По подсказке Питера он вспоминает, что, когда ему показали ордер, он был без очков и прочитал бумагу вроде как второпях.

Лорд Кэмерон спрашивает, почему он заявил, что перчатки из овчины достались ему от кузена из Америки, в то время как их подарил Питер? Сэмюэль отвечает, что волновался и не знает, почему он солгал.

Лорд Кэмерон замечает, что теперь он не волнуется, ведь так?

– Нет, теперь я не волнуюсь.

Что ж, говорит Кэмерон, может, теперь Сэмюэль сумеет изложить суду свои резоны? Сэмюэль все-таки не знает. Просто не знает, и всё.

Его спрашивают, арестовывали ли его когда-нибудь, и он снова лжет: нет, не арестовывали.

Его спрашивают о заявлении: «Я не знаю, что заставляет меня совершать такие ужасные поступки», и Сэмюэль говорит Питеру:

– Ты НИКОГДА не делал подобных заявлений.

Но теперь все знают, что Сэмюэль – лжец. Никто толком его не слушает, кроме Питера, который слышит то, что хочет услышать. Он кивает и улыбается, кивает и улыбается, и говорит отцу: «Большое спасибо».

Глава 18

Вторник, 14 января 1958 года

Прошло полтора месяца с тех пор, как Уотт и Мануэль кутили вместе всю ночь. Прошло восемь дней с тех пор, как нашли тела Смартов.

Питер Мануэль провел в полицейском участке Гамильтона четырнадцать часов. С ним никому не разрешалось разговаривать. Он знал, что все следуют приказам, потому что когда он просил чая, покурить, адвоката, раздражал кого-то, дразнил или угрожал, в ответ он получал всего лишь брошенное вполголоса ругательство. Это для него пытка. И полицейские это понимают.

В девять часов утра его в полном молчании выводят из камеры и ведут вниз по лестнице в длинную подвальную комнату, облицованную голым бетоном. Здесь сыро и холодно.

Мануэля заставляют встать в шеренгу из пяти человек для опознания. В комнате так холодно, что пар от их дыхания висит перед их ртами, влажный и густой. Во время опознания все стоящие в строю угрюмы. Никто не смотрит друг на друга, что означает – по меньшей мере один из них коп или работает на копов. Пять человек ждут, игнорируя друг друга, выдыхая облачка пара, переминаясь с ноги на ногу, чтобы согреться.

В дальнем конце комнаты открывается дверь. Входит крошечный парнишка лет шестнадцати, в длиннополом пиджаке с вельветовым воротником и рубашке с широким воротом. Он пижон. Его волосы гладко зачесаны назад. Мануэль уже где-то видел его. Парень все время хихикает, но глаза у него испуганные.

Понукаемый копами, он идет вдоль шеренги мужчин, разглядывая их, а потом хихикает, повернувшись к полицейским: «Хи-хи-хи».

Инспектор Гудолл спрашивает – и голос его звучит, как лай, потому что отдается от бетона:

– Вы видите человека, который тратил банкноты с последовательными номерами в баре-салоне отеля «Оук» в день Нового года?

«Хи-хи!» Парень прикасается к руке Питера, а потом отдергивает свою руку, как будто обжегшись.

– Он? – спрашивает Гудолл.

– Хи-хи-хи, да. Это он.

Теперь Мануэль узнает парня. Тот работает за стойкой бара в отеле «Оук». Он работал в баре в новогодний день после убийства Смартов. Питер тогда там был, но на работе этот парень не одевается, как пижон. Тогда он выглядел нормально. Мануэль помнит, что напился в тот день. Помнит, как зачитывал цифры бармену. Он красовался, показывая, что у него есть деньги, но притворялся, будто только что заметил цифры, потому что номера шли один за другим по порядку, и это было необычно. Он дал парню пять шиллингов на чай.

Словно осознав это, бармен бормочет: «Извините», когда его ведут обратно к двери.