Денис Яронгов – Мы счастливы. Часть 2 (страница 5)

Но Вейн смотрел не на графики, а на отчёт службы безопасности о «побочных эффектах» в тестовых зонах, где «Солнечник-3» применяли точечно. Сухие строчки: «…повышение фона агрессии в 0,7% случаев… эпизоды кататонического ступора при резкой отмене… необъяснимые вспышки ностальгических переживаний у 0,03% субъектов…»

«Необъяснимые вспышки ностальгических переживаний». Это была статистическая погрешность. Но для Вейна это был сигнал. Система не была совершенна. В ней были сбои. И эти сбои, эти 0,03%, могли стать брешью, через которую прорвётся… что? Правда? Безумие? То самое «Пробуждение» Вольфа?

Его терминал завибрировал. Сообщение от «Призрака». Быстро. Уже?

– Нашёл пересечение, – текст был лаконичным. – Оба – Фостер и Вольф – в разное время запрашивали доступ к засекреченному военному протоколу «Глубина-7». Это сеть резервных низкочастотных передатчиков, построенных до «Рассвета» для оповещения на случай национальной катастрофы. Большинство уничтожены, но некоторые, согласно неофициальным отчётам, могли сохранить автономное питание. Координаты зашифрованы в старых топографических картах лесотехнического парка в северной буферной зоне. Фостер запрашивал эти карты за неделю до исчезновения. Вольф – за месяц до своей ликвидации. Вывод: они искали работающий передатчик.

Передатчик. Значит, у Вольфа был план не только создать вирус, но и передать сигнал. А Фостер, следуя по его стопам, мог найти то же самое. Если у них есть доступ к передатчику… они могут попытаться что-то сообщить. Слабым, едва уловимым сигналом, на частоте, которую, возможно, уже никто не слушает.

Но кто-то может слушать. «Плачущие». Или… Комитет. Комитет наверняка мониторил все нестандартные частоты.

Вейн задумался. Сообщить об этом Чедвику? Тот прикажет разбомбить весь район парка с воздуха, не разбирая. Это привлечёт внимание Комитета и уничтожит потенциально ценную информацию. Держать при себе? Рисковать, что Фостер что-то передаст, и этот сигнал перехватят другие?

Он сделал выбор. Он набрал номер Элоизы Кроу.

– Элоиза, – сказал он, когда она ответила. – У меня есть локация. Возможно, там находится Фостер. И, что более важно, возможно, там находится инструмент, с помощью которого Вольф планировал распространять свою «правду». Низкочастотный передатчик.

– Интересно, – её голос был спокоен. – И что вы предлагаете?

– Я предлагаю не грубую силу. Я предлагаю… контролируемую изоляцию. Оцепить район тактически, но не входить. Прослушивать эфир на всех частотах. Если они передадут что-то… мы перехватим. И тогда мы будем знать не только где они, но и что они знают. И какую «правду» они пытаются донести. Это даст вам материал для вашего… контр-нарратива.

– Разумно, – одобрила Кроу. – Я обеспечу необходимое прикрытие в Совете. Действуйте. И, Аллан… будьте осторожны. Если там действительно есть что-то от Вольфа… это может быть заражено. В прямом и переносном смысле.

Она отключилась. Вейн откинулся в кресле. Он только что отдал приказ на поимку двух людей, которые, по сути, были такими же пешками в большой игре, как и он. Но в этой игре нельзя было позволить пешкам ходить самим по себе. Особенно если они нашли королеву – передатчик, способный изменить правила.

Он посмотрел на голограмму молекулы «Солнечника-3», медленно вращающуюся в углу. Совершенная структура. Идеальный инструмент контроля. Но инструменты ломаются. Или попадают не в те руки.

Где-то в холодном бункере под лесом, двое потерянных людей стояли перед древним пультом с мигающей кнопкой «ПЕРЕДАЧА». Они держали в руках чип с правдой и ключ к эфиру. А вокруг них, в ночном лесу, уже начало смыкаться невидимое кольцо из датчиков, антенн и безликих людей в тёмной одежде, слушающих тишину в ожидании первого звука их голоса.

Две игры – на выживание и за власть – были готовы пересечься в одной точке. И от того, какая из сторон окажется умнее, хитрее и, возможно, человечнее, зависело, чья правда – правда контроля или правда памяти – будет услышана первой.

Глава 4: Эфир

Первые полчаса после того, как они нашли передатчик, прошли в молчании.

Они сидели на холодном бетонном полу, привалившись спинами к пульту, и просто смотрели на мигающий зелёный огонёк. Смотрели, как заворожённые. Маяк «Надежда» – так было написано на табличке под индикатором – работал исправно. Геотермальное питание, уходящее глубоко в недра земли, делало своё дело. Эта штука могла проработать ещё лет пятьдесят, даже если весь мир наверху превратится в пепел.

Фостер молчал, потому что боялся заговорить. Он знал, что́ скажет, если откроет рот. Он скажет: «Нет». Он скажет: «Слишком опасно». Он скажет всё то, что говорил всегда – осторожное, трусливое, выжидательное. И это разрушит что-то очень важное между ними.

Люси молчала, потому что боялась, что он скажет именно это. И тогда ей придётся выбирать – послушаться его или пойти против. А она не хотела идти против. Она хотела, чтобы они были вместе. Не только в бегстве, но и в решении.

Поэтому они молчали.

Где-то наверху, за толщей бетона и земли, начинался рассвет. Самый обычный, серый, промозглый рассвет в лесу, который они никогда не увидят, потому что сидят в бункере. Но они знали: в городе этот рассвет будет особенным. В городе, в трёх ключевых парках, системы орошения выплюнут в воздух первую пробную дозу «Солнечника-3». Люди, вышедшие на утреннюю пробежку, вдохнут его вместе с туманом. И ничего не почувствуют. А через три дня начнут улыбаться по-новому. Спокойно. Пусто. Навсегда.

– Мы не можем просто сидеть здесь, – сказала Люси. Голос её был хриплым, но твёрдым. – Пока мы сидим, они там… делают это.

– Я знаю, – ответил Фостер, не открывая глаз. – Я тоже это чувствую. Чувствую, как время утекает сквозь пальцы. Как вода в коллекторе.

– Тогда почему мы молчим?

– Потому что я боюсь.

Это признание повисло в воздухе, тяжёлое, как бетонная плита. Фостер никогда не говорил ей, что боится. Он был скалой, защитой, якорем. И вдруг – признаётся в слабости.

Люси повернулась к нему. В полумраке бункера его лицо казалось высеченным из камня, но глаза… глаза были живыми. И в них действительно был страх.

– Чего ты боишься? – спросила она тихо.

– Всего, – он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. – Что нас услышат не те. Что нас убьют. Что мы умрём зря. Что этот сигнал… – он кивнул на пульт, – …станет нашей эпитафией, а не началом. Я триста восемьдесят четыре дня молчал, Люси. Я смотрел на ложь и молчал. Потому что верил, что молчание даст мне силу однажды сказать правду. А теперь, когда у меня есть шанс… я боюсь, что моя правда никому не нужна. Что никто не слушает.

Она слушала его, и сердце её разрывалось. Она знала этого человека. Знала его силу, его боль, его проклятую «Ясность», которая позволяла ему видеть мир без прикрас. И сейчас она видела его насквозь. Он не трусил. Он просто не верил, что кто-то ждёт их голоса.

– А если слушают? – спросила она. – Если там, в темноте, есть такие же, как мы? Как «Ястреб»? Как твои «Плачущие»? Они же ждали, Томас. Они ждали годами. «Соловей пел, не зря» – помнишь? Он для нас пел. Для того, чтобы мы оказались здесь и сделали то, что должны.

– А что мы должны? – он открыл глаза и посмотрел на неё. Взгляд был тяжёлым, испытывающим. – Что именно мы должны сделать, Люси? Включить эту штуку и сказать: «Мы здесь, мы правда, приходите, если хотите умереть вместе с нами»? Это называется не сопротивление, это называется самоубийство.

– Это называется – не молчать, – ответила она, и в её голосе зазвенела сталь, которую он раньше не слышал. – Ты учил меня, что молчание – это смерть. Что улыбка, за которой ничего нет, – это хуже, чем открытая ненависть. Что единственное оружие, которое у нас есть, – это память. Так вот, я помню, Томас. Я помню запах той женщины в Квартале «Гармония». Я помню глаза «Ястреба», когда он умирал. Я помню, как пахнет сирень, хотя я её никогда не нюхала – потому что отец рассказывал мне о ней, и я помню этот запах через его слова. И если я сейчас промолчу, все эти воспоминания умрут вместе со мной. Я не хочу умирать молча.

Она встала. Подошла к пульту. Положила руку на рычаг включения микрофона.

– Мы не будем говорить, – сказала она, не оборачиваясь. – Мы просто включим несущую. Тишину. Шум. Те, кто ждёт, поймут. Они услышат не слова, а сам факт. Что кто-то есть. Что кто-то помнит. Этого достаточно.

Фостер смотрел на неё. На её спину, прямую и напряжённую, как струна. На её руку, лежащую на рычаге, который мог изменить всё. И вдруг он понял, что она права. Не потому, что её аргументы были сильнее. А потому, что в ней горел огонь, которого у него не было. Который он потерял где-то по дороге, когда превратился в наблюдателя.

Он встал, подошёл к ней сзади. Положил свои руки поверх её, на рычаг.

– Вместе, – сказал он тихо.

Она обернулась, и в её глазах блестели слёзы, которых она не позволяла себе раньше.

– Вместе, – повторила она.

Они нажали.

Зелёный огонёк сменился красным. Где-то в недрах древнего оборудования щёлкнуло реле, и по металлическим конструкциям башни побежал ток. Антенна, десятилетиями покрывавшаяся ржавчиной, ожила. И в эфир, на частоте 148,5 мегагерц, ушёл сигнал. Простой, немодулированный, без слов. Просто «несущая». Просто шум.