Денис Владимиров – Вальтер (страница 50)

– Имя тебя сразу выдало. Жаба, Дохлик, Ухонос, Мундень, Сало, Какабяка, Люля-Кебаб, который стал просто Люлей, – вот это далеко не все, но имена Цемента, которые он раздавал своим крестникам. И тут – Вальтер. Поэтому все к тебе и отнеслись очень подозрительно, дело ведь не только в том, что Шпуня наговорил, он тоже одно с другим связать может, – вот и прокол, который абсолютно от меня не зависел. Хотя сейчас все получается как нельзя лучше, Цемент оказался муром, да еще и отмороженным, всех продал, всех обманул. Есть еще Постигающие, но проблемы будем решать по мере их поступления.

– Ну, это я уже говорил – от Валерий…

– Помолчи! – выдохнул Третьяк. – Первое правило: никогда не надо упоминать своего старого имени! Ты – Вальтер! Нет… Не так… Совсем не так… Короче, извиняй за резкость, но примета, когда цепляешься за старое, очень и очень плохая, некоторые могут и свинцом накормить. Так как ты не только к себе беду кличешь, но и на остальных ее призываешь. Понял?

Я кивнул. Хоть и не верил во все суеверия, религии и прочие проявления потусторонних сил или Божественной воли, но так уж повелось, что никому не отказывал в их праве верить во что угодно. При этом мне абсолютно безразличен воинствующий атеизм, тоже одна из форм религии, которая имеет своих пророков и адептов. И у меня всегда хватало ума не пытаться объяснить свое видение мира и доказать всем во что бы то ни стало, что мой оппонент, мягко говоря, заблуждается в своих убеждениях о Боге или сверхъестественном, а если использовать более нелестные эпитеты, у него засран мозг. Моя жизнь – это моя жизнь. Точно так же как внутренняя шкала ценностей «хорошо – плохо» сформирована в результате опять же моей, а не чьей-нибудь жизни, моего, а не чьего-нибудь опыта. Поэтому их ценности, их вера – результат их жизни, воспитания, образования, круга близких и знакомых, пропаганды, контрпропаганды и прочего, прочего, прочего. И да, я не борюсь с обществом, так как человек – существо социальное, со всеми плюсами и минусами данного феномена. Действую в общем русле, преследуя свои корыстные или нет интересы, и когда они идут вразрез с общественными устоями, тогда поступаю, как того требует момент. Просто из упрямства и желания показать, что я такой весь Байрон, я никогда не буду обострять.

– Тут еще одна проблемка нарисовалась: раз он тебя не крестил, значит, ты самозванец. Но это ладно, с этим можно разобраться, есть и другое. Говоря о Цементе как о «крестном», ты автоматически часть его дерьма забираешь себе. Яблоко от яблони недалеко падает, а рыбак рыбака видит издалека. То есть у поганого муровского крестного никак не может быть порядочного крестника. Редкие исключения, как в любом другом правиле, только его подчеркивают. Это ясно? Скажу так: все, кого я знаю из крестников Цемента, полностью отвечают своим прозвищам. Мелкие, вороватые, жадные, садисты и не без придури в голове. Хипстерня, короче! Так что правило наше работает. Поэтому нужно что-то делать.

– Не буду упоминать его как крестного, да и все.

– Не выйдет. Сейчас мы вернемся, нас тут уже девятнадцать рыл вместе с тобой. Думаешь, информация не уйдет на сторону? Ладно, черт с ним, докажешь всем, и наши слова много стоят, что ты порядочный. Но стоит тебе оступиться, припомнят все, и Цемента в первую очередь. Кроме этого, ты не забыл, что сейчас начнется такой бардак в поисках сокровищ злодея, что всех, кто так или иначе был знаком с этой падалью, будут стараться разговорить, ну а ты получаешься последний крестник? Карта опять же…

Я не выдержал и рассмеялся. Мне действительно было смешно и одновременно даже как-то трогательно от такой наивности, детской, незамутненной. С другой стороны, – и страшно. Но и смешно.

– Ты чего?

– Да сам подумай. Карта… Представь, ты не двадцать патронов прячешь, а чемодан жемчуга. Нужна ли тебе отметка на карте, чтобы запомнить место? А может быть, как в «Острове сокровищ», еще и подробная инструкция?

– Не дурнее тебя. Вот только здравый смысл тут вряд ли поможет, потому что, когда речь идет по-земному о сумме, даже не знаю, в полмиллиарда долларов минимум, разум отключается у всех. Ты вечером шепотки даже среди наших по углам послушай, уже не до смеха будет. И вряд ли ты так же логично сможешь им что-то объяснить, и даже если не скажешь ничего под пытками, всегда можно воспользоваться мозголомом. Сто горошин – одна таблетка. Фигня по сравнению с чемоданом жемчуга. Не так ли? Какая тебе будет разница, знаешь ты что-то или не знаешь, если будешь либо овощем, либо трупом? Уже не смешно? Сейчас еще кто-нибудь болтливый дойдет до того, что ты Цемента грохнул, чтобы сокровищами завладеть, и точно знаешь, где они находятся. Представляешь, как тебе кишки будут наматывать? А ведь в Остроге не отсидишься, да и там тоже спрос-то основной с приезжих идет, а граждане занимаются своими делами. Цемент, кстати, был гражданин. Это ты понимаешь?

Я только пожал плечами.

– Ладно, покури вон. Скоро выдвигаться будем. Через минут пять-десять обязательно ко мне подходи. И кстати, говори всем любопытным, что с элиты была одна черная жемчужина, которую ты отдал на хранение мне, как и гороха и споранов, убавь количество вдвое, тоже мне отдал. Понял?

Сказал он и, не дожидаясь ответа, резко вышел, лицо у него было донельзя задумчивым, а еще в глазах было выражение некой злой решимости. Неспешно покурил, обдумывая все сказанное, вновь прокручивая в голове реплики. Вроде бы нигде не прокололся. Но… С тем же Цементом как вышло, такая вроде бы мелочь, связанная с именами, которую я никак не мог знать. На ней и погорел сразу. Хотя тоже там говорил только правду. Чертовы ментаты на мою голову! Сейчас неизвестно, что еще надумает. Вдруг выяснится, что, может, как-то почувствовал, что пусть я говорил и правду, но отнюдь не всю. А рассказывать мне о знании получения жемчуга в лабораторных условиях – это все равно что сразу под гильотину голову сунуть. Ожидая, что ее лезвие сломается о мою шею. Опять поганые кошки заскребли на душе. Достал наследство от Бармалея, принялся разглядывать. Гладкая поверхность, никаких знаков, чуть теплый. Идеальный черный квадрат. Прислушался сам к себе – нет, не вопила чуйка, ничего. Надел на шею.

Спустился, вышел, обогнув памятник, увидел толпу. Фактически все собрались вокруг Гранита, который призывно помахал мне рукой. Рейдеры смотрели на меня как-то настороженно или как? Зато в глазах командира была злость, он кусал губы и играл желваками, заложил руки за спину, покачиваясь с пяток на носки. Похоже, ничего хорошего для меня. Сдал меня Третьяк или почуял что-то, как я и думал. Жизни вроде бы спас, «должок», да не верю уже в этом Улье никому. Верю же я в свою интуицию, а она просто кричала об опасности. С трудом сдерживал себя, чтобы не схватить автомат на изготовку или не выхватить гранату.

Вперед вышел Третьяк.

– Все вы меня знаете. Так?! – Кто-то кивнул, кто-то проворчал «нет, забыли», «ты кто, лошадь страшная?», а кто просто промолчал. – Сегодня удивительный день, мы избежали верной гибели. У Стикса не бывает ничего просто так! Это было знамение! А теперь, свежак, отвечай только правду, ты знаешь, ложь я раскусываю на раз! Говори громко и внятно, чтобы все слышали! Чтобы не пришлось переспрашивать! Ясно?!

Я кивнул. Рука его коброй метнулась к кобуре, и черный, зияющий смертью провал ствола уставился мне в лицо.

– Я спросил: ясно?!

– Да! – зло выдохнул, нечего не понимая. Но чувствуя, что угроза неиллюзорна.

– Тебе говорил Цемент, что он твой крестный?! Например, «я, Цемент, твой крестный» или «вот тебе новое имя»?!

– Нет, не говорил, – смотрел я в завораживающую своей глубиной вороненую бездну.

– А имя Вальтер откуда?!

– Это первые слоги моего имени, отчества, фамилии. Со школьной скамьи так – Вальтер! – И ведь это не цирк, потому что чувствую, явно чувствую, что от смерти меня отделяют только считаные миллиметры. Ровно такое расстояние, которое необходимо пальцу, чтобы преодолеть сопротивление спускового крючка. Несколько чертовых миллиметров!

– Как ты тогда понял, что тебя крестили?! – Голос Третьяка дрожал, наполненный какой-то яростью, злостью ли, сам он выглядел донельзя похожим на прокурора… Или, точнее, напоминал проповедника, фанатичного догматика, с блеском в ярких сумасшедших глазах, разгорающихся будто пламя под порывами ветра от тысяч костров с истошно-вопящими ведьмами и гаснущих от своих же слов, в которых вера в непреложную истину настолько сильна, насколько и сильно безумие. Надо же, а я им только начинал верить… Вот же суки! Толпа и ее пастор замолчали, затихли, был слышен шелест листьев. Они ждали ответа.

– Что-то он рассказал про крестников и правильные имена, что-то понял из ваших слов…

– Все всё слышали?! – заорал тот в полную глотку, брызгая слюной. – Я спрашиваю: все это слышали?! Или есть еще глухие?! Кому надо повторить?!

У «молодых» водил и у спасенных Каспером, которые тоже оказались здесь, в глазах застыло непонимание и некая заторможенность, я бы даже сказал, охреневание. Зато опытные рейдеры кто кивал утвердительно, кто просто стоял, но лица были сосредоточенные, серьезные, будто что-то должно произойти важное. Конечно, важное, сейчас пулю в башку схлопочу, это для меня самое важное, мать его так! Я в бессильной злости сжал и разжал кулаки. И не дернешься тут, совсем не те люди. Нет, похоже, наконец-то допрыгался ты, Вальтер. Отсюда тебе не выгрести. И хорошо бы, чтобы сразу. Отмучиться. Смерть – не самое страшное, есть вещи и гораздо хуже. Ее я почти не боялся. Эпикур хорошо тогда сказал: «Третья тысяча лет прошла, а никто точнее не выразил простую истину: пока ты жив – ее нет, когда она придет, тебя уже не будет…» А палец отморозка дрожал на спусковом крючке.