Денис Тепляков – Когда рушится тишина (страница 1)

Денис Тепляков

Когда рушится тишина

ПРОЛОГ

Все начинается со звука. Не с крика, а с тишины, что гуще и тяжелее любого крика. Он стоит в дверях комнаты сына и слушает эту тишину. За ней – ровное, безмятежное дыхание ребенка. Его мальчик спит, подложив руку под щеку, и в лунном свете он кажется хрупким, почти невесомым.

Когда-то он входил сюда, чтобы поправить одеяло, убрать разбросанную одежду, убедиться, что все по правилам. Сейчас он пришел, потому что не может не прийти. Это его исповедь и его наказание – стоять здесь, в темноте, и чувствовать тяжесть своего отцовского провала.

Он смотрит на спящее лицо и видит в нем не сына, а проблему, которую нужно решить. Не личность, а проект, который нужно завершить. Он видит собственное отражение – уставшее, раздраженное, вечно недовольное. Он стал тем, кого боялся больше всего на свете. Он стал своим отцом.

Именно в этой тишине, под аккомпанемент детского дыхания, его накрывает волна. Не гнева – он привык к гневу. А чего-то гораздо более страшного и беспощадного. Раскаяния. Оно подкрадывается неслышно и бьет точно в сердце, заставляя содрогнуться от осознания простой, ужасающей правды: он калечит собственного ребенка. Не злым умыслом, а привычкой. Не ненавистью, а усталостью. Не кулаками, а словами, которые режут больнее любого ножа.

Он еще не знает, что в соседней комнате, в старом томе, пылящемся на полке, его уже ждет спасение. Не знает, что его собственная мать когда-то, много лет назад, испытывала те же муки и оставила ему единственный ключ.

Пока он просто стоит на коленях у детской кровати. Еще не герой. Еще не исцеленный. Всего лишь сломленный мужчина, который наконец-то увидел пропасть, которую рыл своими руками. И первый, робкий шаг назад от ее края начинается с одного-единственного слова, произнесенного в ночи:

«Прости…»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ГЛУХАЯ СТЕНА

Глава 1: Бег по кругу

Утро начиналось не со света, а со звука. Со злобного треска будильника в смартфоне, который впивался в сознание Андрея, как раскаленная игла. Он не открывал глаза сразу, лежал неподвижно, пытаясь поймать обрывки сна – теплого, как свежий хлеб, ускользающего сквозь пальцы. Но на смену им уже ползла знакомая тяжесть. Предстоящий день давил на грудь бетонной плитой: совещание в десять, выволочка от заказчика в одиннадцать, просчет сметы, который никак не сходился, и эта вечная, изматывающая гонка. Вечная.

Он сбросил одеяло и уперся взглядом в потолок. В соседней комнате послышались неторопливые шаги. Лёва. Сын. Еще один пункт в списке нерешенных проблем.

Андрей двинулся по квартире, как робот, запрограммированный на раздражение. Душ, бритье, кофе. Он пил его стоя у окна, глядя на серый двор-колодец, где уже копошились чужие жизни. Его взгляд упал на ботинки Лёвы, скромно стоявшие у входной двери. На туфлях, не просто пыльных, а покрытых тончайшим, почти художественным слоем уличной грязи, будто мальчик специально прошелся по всем лужам.

– Лёва! – его голос прозвучал резко, как удар хлыста, эхом разносясь по тихой квартире.

Из ванной донесся испуганный взвизг. Через мгновение на пороге появился сын. Белокурый, тонкокостный, в пижаме с машинками, с лицом, на котором застыла виноватая настороженность. Его большие серые глаза, точь-в-точь материнские, смотрели на отца с вопросом, на который он уже знал ответ.

– Это что? – Андрей ткнул пальцем в сторону ботинок. – Музей городской грязи? Или новый перформанс?

Лёва потупился, теребя край пижамной рубашки.

– Я забыл.

– Вчера забыл. Позавчера забыл. У тебя что, в голове одно большое забывание? Чистить обувь – это пять минут, Лёва! Пять! Или ты хочешь, чтобы к тебе в классе относились как к неряхе?

Он видел, как губки мальчика задрожали, но это не остановило его. Раздражение, клокочущее внутри, искало выхода, и ботинки стали лишь первой мишенью.

– Ладно, – Андрей махнул рукой, – быстрее умывайся и одевайся. У меня через сорок минут выезд.

Он наблюдал, как Лёва, съежившись, побрел обратно в ванную. Андрей подошел к раковине, чтобы поставить свою чашку, и его взгляд упал на маленькое синее полотенце, брошенное на краешек ванны. Оно было мокрым, бесформенным комом. И на полу, рядом с ним, лужица.

Терпение лопнуло.

– И это что?! – он схватил полотенце. – Ты им пол мыл? Или в речке полоскал? Посмотри! Ты просто провел им по лицу, как шваброй, и бросил! Пол мокрый! Вешалка для тебя не существует?

Лёва стоял, прижавшись спиной к кафельной стене, словно пытаясь в нее влиться. Его глаза были полы слез.

– Я… я просто торопился.

– Торопился? – Андрей язвительно рассмеялся. – Да ты всю жизнь торопишься и всюду опаздываешь! Иди одевайся. Быстро!

Он швырнул мокрое полотенце в ванну и вышел, чувствуя, как адреналин колотится в висках. Глупо. Он понимал, что это глупо – кричать из-за полотенца. Но остановиться не мог. Каждая мелочь, выбивающаяся из его представления о порядке, была как песчинка в глазу – мелкая, но невыносимая.

За завтраком продолжилось. Лёва, видимо, все еще находясь под впечатлением от утреннего разноса, был скован и неуклюж. Он неловко потянулся за чашкой и пролил немного чая на скатерть. Маленькое коричневое пятно расползлось, как ядовитый цветок.

– Осторожнее! – рявкнул Андрей. – Ты что, в лапту играешь за столом? Вилку держать не научился?

Мальчик вздрогнул и отодвинул чашку, словно она была раскаленной. Он намазал хлеб маслом – слишком густо, по мнению отца. Положил локти на стол – получил очередной упрек. Он старался жевать бесшумно, но и это, казалось, раздражало Андрея. Он сидел, уткнувшись в планшет, просматривая чертежи, но краем глаза видел каждое движение сына, и каждое это движение было неправильным.

Андрей смотрел на него и не видел сына. Он видел проблему. Видел медлительность, которую нужно ускорить, неаккуратность, которую нужно искоренить, рассеянность, которую нужно взять в ежовые рукавицы. Он составлял в голове бесконечный список правок, как к своему проекту: «Исправить осанку. Откорректировать манеры. Устранить забывчивость».

– Ладно, – Андрей отодвинул тарелку и встал. – Бери рюкзак, выходим.

Он надевал пальто в прихожей, чувствуя, как время безжалостно утекает сквозь пальцы. Лёва возился со шнурками, его пальцы не слушались.

– Пап, – тихо сказал он, завязывая неумелый бантик.

– Что еще? – буркнул Андрей, не оборачиваясь, нащупывая в кармане ключи от машины.

– Ничего… Смотри.

Андрей обернулся. Лёва уже стоял в дверях, огромный ранец за спиной делал его похожим на неуклюжего жука. Но на его лице сияла улыбка. Широкая, бесхитростная, солнечная.

– До свидания, папа! – крикнул он, помахав рукой.

И в этот момент Андрей увидел не проблему, а своего ребенка. Увидел его доверчивые глаза, его растрепанные волосы, его наивную веру в то, что папа – самый лучший человек на свете, несмотря ни на что. Сердце Андрея дрогнуло. На мгновение. Но тут его взгляд скользнул по плечам сына. Он сгорбился под тяжестью ранца.

И старая программа дала сбой.

– Распрями плечи! – прозвучал резкий, металлический окрик. – Не горбись! Иди ровно!

Улыбка на лице Лёвы погасла, как лампочка. Он кивнул, сглотнул и, повернувшись, побрел по коридору к лифту, стараясь держать спину неестественно прямо.

Андрей захлопнул дверь и прислонился к косяку. В ушах звенела тишина. Гнев ушел, оставив после себя горький, едкий осадок. Стыд. Он чувствовал себя последним подлецом. За что? За сгорбленные плечи? Он видел, как дрогнули ресницы сына, видел, как погас свет в его глазах. И все равно не смог сдержаться. Словно какая-то порочная сила, сильнее его воли, вырывалась наружу в виде едких замечаний и упреков.

«Он же ребенок, – слабо попытался он оправдаться перед самим собой. – Нельзя же так. Надо быть помягче».

Но тут же, как щит, поднялось другое, привычное оправдание: «Жизнь – не сахар. Ему же хуже будет, если я его не буду воспитывать. Вырастет размазней».

Он посмотрел на часы. Поезд его ждать не будет. Так же, как и клиенты. Так же, как и жизнь, неумолимо мчащаяся вперед.

Андрей глубоко вздохнул, снова надевая на себя доспехи собранности и суровости. Он вышел из квартиры, щелкнул замком и быстрыми, решительными шагами направился к лифту. Он был архитектором. Он проектировал здания, которые должны были стоять веками. Но он не мог выстроить простой, человеческий мост к собственному сыну. Утро только началось, а он уже был бесконечно уставшим и бесконечно одиноким за этой глухой стеной, которую возводил вокруг себя сам, кирпичик за кирпичиком, каждым своим окриком, каждым взглядом, полным разочарования.

Глава 2: Тень отца

День, начавшийся с раздражения, таким и продолжился. Совещание затянулось, заказчик, вечно недовольный господин Петров, разносил проект нового бизнес-центра, требуя «больше воздуха и света», но при этом настаивая на максимальной этажности. Андрей сидел, кивая, и чувствовал, как его собственный внутренний свет медленно гаснет под давлением этих противоречивых требований. Он делал пометки в блокноте, но рука выводила не эскизы фасадов, а одни и те же бессмысленные загогулины. В глазах стоял образ – погасшая улыбка Лёвы и его неестественно прямая спина.

Он пытался звонить домой днем, между встречами, но трубку взяла Ольга, их домработница, и сообщила, что Лёва тихо делает уроки в своей комнате. «Тихо» – это слово резануло его. Раньше, придя из школы, сын обычно что-то напевал, возился с конструктором, громко спорил с героями мультфильмов по телевизору. Теперь – тихо.