Денис Старый – Воевода (страница 1)

Русь непокоренная 3. Воевода

Глава 1

Островное.

29 января 1238 года

А вечером началось веселье. У всех, кроме молодожёнов. Нам категорически возбранялось что-либо есть. Мало того, если гости не спросят, то мы даже не имели никакого права разговаривать. Лишь ходили держась за руки, завязанные полотенцем, называемым ручником.

Сперва собралась братия. С криками и с похабными шутками, мы, молодежь, катались вокруг острова на санях. Был даже момент, когда стал потрескивать лед. Но это только раззадорило людей.

Три круга на санях сделали, а потом вся эта толпа отправилась к кибитке. К той, где все это время все еще ночевала Танаис.

— Ай и хозяйка-то какая! Как чисто в горнице прибрано. Свезло жа сужанному ее! — громче всех причитала, театрально всплеснув руками, Акулина.

Если когда-нибудь надумаю создать театр, то я знаю, кого назначать главной актрисой. Да и худруком она будет знатным. Быстро вся процессия ходила хвостиком за Акулиной, лишь вторя ее выкрикам.

Понятно, что это все неправда. Ну не было никакой горницы у Танаис, которую она могла бы прибрать. Да и в кибитке ее, если уж честно говорить, был не идеальный порядок. Брал я жену явно не из-за того, чтобы в доме была чистота и уют. Уютной для меня была бы Беляна. Но разве в этом, в быте, счастье? Пока я считаю, что, нет. А там посмотрим.

А после вся эта «санипедемстанция» отправилась смотерть мой дом. Там была идеальная чистота, ну насколько это возможно в подобных помещениях. Пыль даже протер накануне с лавок, шерстяная ткань была идеально, по-солдатски, заправлена на кровати. Посуда вымыта, сложена.

— Вот жа! Хлев свиной, а не изба! — кричала стерва Акулина.

— Хозяйки не хватает доброй тут! — подхватывали другие.

Признаться, так даже было несколько обидно. Чисто тут. Зуб даю, что не вру. Ну тот зуб, который ни с того, ни с чего, к вечеру разболелся. Наверное, это высшие силы мне «подарили» зубную боль, чтобы день идеальным не казался.

— Что? Зуб? — ко мне, стоящему у входа в свою избу, но не имеющему права по обряду туда заходить, подошла Ведана.

— Угу! — сказал я.

— На! — пожевав какие-то травы во рту, передала жеванку мне ведьма.

Было брезгливо принимать такое вот «лекарство», только что вышедшее с конвейера производственного цеха у Веданы во рту. Но я не первый, кто зубами мается. И у всех боль моментально проходила, как только они обращались к ведьме.

Так что взял и языком поправил жеванные травы, направляя их на больной зуб. Почти мгновенно острая боль стала тупеть.

— Спаси Христос, — искренне поблагодарил я ведьму.

У кого была острая зубная боль должны понять меня, насколько же блаженство, когда она вдруг прекращается.

— Могу взвар травяной дать, кабы молодая была мужем своим довольная. Буде торчать, как у коняки! — всерьез сказала Ведана.

— Не уж, — улыбнулся я. — У меня и так…

— Ну как знаешь… — пожала плечами ведьма, и обратилась уже к Акулине, которая явно заигрывалась. — А ну, Акулька, кончай ужо красоваться. За столы пора!

Это предложение было поддержано куда как активнее, чем то, что хотела Акулина сделать. Эта стерва предлагала выкинуть часть вещей из моего дома, чтобы потом новая хозяйка сама определила, где что в доме лежать должно.

И без того, трех кур запустили мне в дом. Нагадят же! Но так нужно! Мол, чтобы дом был полная чаша.

Застолье было на улице, под навесом, так что моросящий снег с дождём нам особо не мешал. Пришлось навес удлинять, быстро сладить ещё три стола, чтобы все, кто находился в Островном, имели возможность сесть за стол.

Гости, если так эту саранчу называть, пили, ели, веселились. Казалось, что никакой войны нет, что мы не готовимся к противостоянию с ордынцами. Но у многих из присутствующих людей, может, и почти у всех, на этой войне погибли родичи, но вопреки всему, люди смеялись и веселились.

Здравицы лились одна за одной. И… я не выпил ни глотка. Наша задача с Татьяной, а теперь ни кая она не Танаис, была в том, что бы мы вставали, кланялись, брали один на двоих кубок с медом и… ставили его на место. При этом возле нас было все самое вкусное. Даже зажаренный поросенок стоял напротив и от его аромата, да еще чуть с дымком, кружилась голова. А есть нельзя и точка.

Хотелось послать всех к Лешему или до кикимор, причем уверен, что Акулина стала бы у этих болотных жительниц предводительницей. Вот только, дело двигалось к уходу молодых в отдельную горницу. Вернее, в дом.

— Будет всем! — слово взял Глеб Вышатович.

Он на свадьбе был за отца Тане. Именно ему и нужно было определить, когда же молодые отправятся «супружничать», что означало… Да понятно, что это означало. Того я большую часть дня и ждал с нетерпением.

— Пущай молодые идут, да кабы жизнь новая зародилась, — провозгласил Глеб Вышатович и гости еще громче стали выражать свою радость.

Видимо, Глеб отпустил ситуацию. И даже сам убедил себя, что все, что происходит — правильно.

А после мы оказались у меня дома. На кровати была разложена шкура не так давно убитого медведя. На ней лежала плётка, три серебряные гривны. Чуть в стороне, на небольшой полке, лежала варёная курица, каравай хлеба. Там же стояла веточка, на которой были повязаны красные ленточки.

Я уже знал, что эту веточку нужно будет скоро предъявить людям как символ первой брачной ночи. И ночь эта должна состояться именно на шкуре медведя, чтобы ребёнок, который будет зачат, был сильным, как хозяин леса.

Медленно, глядя мне прямо в глаза, Танаис начала снимать с себя сперва шубу, а потом и то платье, в которое её обряжали бабы. Это платье словно было создано для первой брачной ночи, так как я и не заметил, как оно уже упало на камыш, которым был устлан земляной пол.

Там, за пределами нашего маленького мира, ограниченного домом, продолжалось веселье, звучали скабрёзные шуточки, как именно молодой должен «пользовать молодую». Если бы я такое услышал в какой иной момент, то мог бы выйти и дать в морду задорным шутникам. Но не сейчас.

Одетый и даже всё ещё в сапогах, я сел на шкуру медведя, вытянул вперёд ноги. Обнажённая, желанная, с точеной фигуркой, с волосами, спадающими на часто вздымающуюся грудь… Черные, растрепанные локоны любимой женщины чуть прикрывали увлекающие меня прелести. Грудь моей жены казалась не пропорциональна на вид хрупкому телу. Немалого размера, идеальной формы. И как она ужимает в своих одеждах такую прелесть?

Танаис подошла ко мне. Каждый ее шаг отдавался ударом моего сердца. Я был в предвкушении. Она встала на колени, продолжая смотреть мне прямо в глаза. Я взял в руку плётку. Жена склонила голову.

Резко замахнувшись, я притормозил свёрнутую плеть прямо у её спины, лишь только чуть ударяя рукоятью по гладкой коже спины супруги. Я бы предпочел рукой погладить спину, не только ее. Но… Да сколько же еще обрядов должно пройти прежде чем!..

— Покоряюсь тебе, муж мой, — тихим голосом произнесла Татьяна.

Я отбросил плётку в угол. Она, не вставая с колен, поползла за плетью. Казалось, что мой язык сейчас, как у той собаки, вывалится, когда я наблюдал за ползущей на четвереньках женой. Как же я хотел сейчас… Но оставалось лишь немного времени, пока я буду в полном праве обладать этой женщиной.

Она принесла мне плеть, протянула её, вновь склонив голову. Я взял плётку, взамен дал жене одну серебряную гривну. Словно бы ударил её, вновь откинул это орудие унижения, но обязательный атрибут свадебного обряда.

И это хорошо, что мне всё-таки удалось уговорить всех остальных, что не должно быть свидетелей всему этому. Не мог я позволить, чтобы такую истинную красоту хоть кто-то ещё видел. Как же она хороша! Какая гибкая!

Действо повторилось три раза.

— Дозволь разуть тебя, муж мой, — сказала это она, а к горлу моему подступил ком, и я лишь только прохрипел:

— Дозволяю.

Не без труда, но сапоги были сняты. Но и это не всё…

Я подошёл к курице, разломал её напополам, отчего бульон из птицы закапал на пол. Одну половину оставил себе, другую передал жене. Продолжая смотреть друг другу в глаза, мы стали есть.

Впервые за этот день. Я был голодный, но все же иной голод довлел над моим сознанием больше. Вот только пока еще нельзя… После я преломил хлеб, но от него мы только лишь отщипнули мякиша. Нам ещё предстояло осчастливить лошадь и корову, отдав им остатки хлеба. Чтобы домашние животные родили хорошо.

А потом… Я увлёк за собой ту женщину, которую жаждал всем своим сердцем. Да нет же, всеми частями и внутренностями своего тела. Мы целовались, обнимались, не могли насытиться друг другом, исследовали каждый уголок наших тел. Это было сумбурно, словно бы не могли насладиться друг другом, но старались. Мои руки скользили по гибкому телу Тани, ее по моему телу. Поглаживания не прекращались, а порой мы сжимали некоторые оконечности друг друга.

Я не помню… Я не знаю… Были ли когда-нибудь у меня такие эмоции. Но в голове — просто какой-то туман, пелена, и…

Взмокшие, мы одновременно упали на спины, держась за руки, глядя в потолок.

— Тебе было больно? — может быть, только минут через пятнадцать спросил я.

А может быть, прошла всего минута, а, возможно, прошёл и целый час, так как чувство времени и пространства всё ещё не возвращалось. Голова слегка кружилась, наверное эмоции заставили мой организм выплеснуть столько гормонов, что еще нужно время, чтобы хоть немного прийти в норму. И если получится… Так как я того не осознавая, уже отправил свои руки к впалому животу своей жены. Немного еще все же нужно откормить. Так, чуточку.