Денис Старый – Укрепить престол (страница 22)

Вчера, когда Ксения Борисовна была под воодушевлением своей деятельности, царица была уверена, что делает все правильно. Сегодня она хорошо выспалась, голова по утру была светлой, а за завтраком пришла мысль, что нельзя что-то менять в своей жизни без одобрения мужа. Существует риск не только не снискать признание и радость Димитрия, но и потерять хорошее отношение. Вот и стоял вопрос: действия Ксении — это начала конца ее семейной жизни, или начала новой?

— Я рада приветствовать вас, — собравшись с мыслями, поняв, что отступать поздно, обратилась Ксения Борисовна к собравшимся.

Перед царицей стояли шесть лекарей. Двое соплеменников, и остальные немцы. Приходилось в разговоре делать большие паузы, чтобы переводчик мог сообщить суть сказанного немцам. Ксения могла говорить и на немецком языке, ее готовили быть королевой Дании, либо другой страны германоговорящей, потому обучали хорошо и на европейский манер. Но двое русских иностранными языками почти не владели. Почти… так как оба учились у немцев-лекарей, что практиковали в России и нахватались немецких слов, пусть обучение и было на русском языке.

Сама Ксения знала одного из присутствующих мужчин. Царица некогда и сама училась лекарской науке. Был при дворе отца один из лучших медиков Европы, живущий и ныне — Марк Ридли. Чего стоило Борису Федоровичу Годунову выписать заслуженного ученого и практикующего лекаря из Англии, никто не знал. Но явно такое приглашение обещало очень много серебра и для самого Ридли, не обошлось и без налоговых льгот для английской торговой компании. Ридли многое успел сделать, а Луке Мартыновичу удалось кое что из трудов сохранить, посредством примитивной кражи. Ну и Ксения была носителем мудрости Ридли.

За три года, прилежно учащаяся Ксения Борисовна смогла усвоить многое из науки врачевания, могла составлять взвары и снадобья… яды. Но боялась применять свои навыки. Речь не о ядах, тут все понятно — это во все времена это запрет и обвинение в колдовстве и грехопадении. Но и остальное, что нормально для лекарей в Англии или Неметчине, все еще не принято в России.

— Знаете ли вы, для чего собрала я вас? — спросила Ксения.

— Государыня-императрица! — обратился слишком льстиво, на грани, Иван Чернов, тот самый, который имел возможность учиться у самого Ридли. — Смею догадаться, что лечебное училище будем открывать.

Ксения с интересом посмотрела на мужчину. Мало того, что он назвал ее императрицей, да еще и государыней, за что можно и попасть в опалу, если не на дыбу, так и догадлив.

— С чего ты решил? — с интересом спросила Ксения.

— Так известно, что в Преображенском открывают цареву школу и будут научать наукам. Думал я, что туда требуются наставники, но нас много пришло. Так что отдельная школа, стало быть, открывается, — объяснил свои умозаключения Чернов.

— Так вот, лекари. Так и есть, задумала я лекарскую школу, да не только. Лекарню открыть думаю. Сперва хотела в Новодевичьем монастыре, но там мыслю школу поветух основать. Каждая третья баба помирает от первых родов, и каждая вторая от частых родов. И детки часто рождаются мертвыми. Нужно понятие, как уменьшить сие, — говорила Ксения, и сомнения, что она делает что-то неугодное мужу, отступали на второй план и там растворялись, постепенно рассеиваясь.

Ксения Борисовна далее говорила, не давая никому вставить слово. Воодушевилась. Лишь через час монолога с благодарными, главное, молчаливыми слушателями, царица утомилась и сделала паузу, давая переводчику вздохнуть воздуха и вытереть проступивший на лбу пот. Он не успевал переводить и, казалось, дышал через раз, напрягаясь передавать не слова, а лишь суть слов царицы.

— Что скажете? — спросила Ксения.

— Так можно, богоугодно сие, — отвечал все тот же активный Чернов. — А что, царица по оплате, да и семьи у нас. Вон у Гришки семья в десять человек. Где жить будем? Сколь серебра положат?

Иван Чернов показал на лекаря, который ну никак не мог быть «Гришкой». От того смутил Ксению.

— Кто есть Гришкас семьей в десять душ? — спросила царица.

— То я, вашье вельичество! Генрих Шнаубе, — сказал один из немцев.

Ксения не знала, что ответить на фамильярность Чернова. В принципе, наверное, Генриха можно на русский манер называть «Григорием», вот «Гришкой» — нельзя.

— Не заговаривайся Иван Чернов, а то и прикажу отбелить тебя на Лобном месте! — серьезным тоном сказала после недолгой паузы Ксения.

Чернов «побелел», Ксения Борисовна могла и быть и казаться серьезной, человеком, который слов на ветер не бросит.

— Прибудет Лука Мартынович, и остальные вопросы с ним. Но уже сейчас поговорите меж собой, и жду от вас соображения, как должна выглядеть лекарская школа, что для того потребно, чему учить и все остальное. Еще при школе должна быть аптека с лекарствами, и определите, кто станет за ней приглядывать. А лекарства могут готовить в будущем и сами ученики, те, что год-два проучатся, то простое снадобье изготовит, — сказала Ксения и, определив две недели для создания проекта лекарской школы, отправила ученых мужей работать, облагодетельствовав каждого десятью рублями, чтобы думалось сытнее.

— Царица, прибыли… сеньор Караваджо, немец фрязский, — сообщила Фрося, которую Ксения от себя так и не отпустила, думая о том, что если что, так на нее и спихнет вину за свою активность.

— Слышу в твоих словах недовольство, — Ксения пристально посмотрела на Ефросинью.

— Так злой он. Ругается… все кацо, да фанкуло, порка… Толмач его, Тимофей Листов красный, как рак, не хочет переводить. Сказывает, что синьор лается и зело скверно, — объяснила свое сомнение Фрося.

Фрося, действительно, боялась итальянца, и что тот может сказать поганства. Потому и привела еще двух телохранителей. Тем более, что фряз отказывался отдавать свою шпагу, насилу отобрали.

— Зови! — решительно потребовала Ксения.

Микеланджело ди Караваджо тяжело дышал, не забыв поклониться, пусть и не в русской манере, а так, отдав свое не слишком то и почтение, с маханием рукой, да шарканьем ноги. Хотя Ксения и знала, что это так в европах приветствуются. Выглядел человек для русского взгляда странно, хотя в Москве все больше иностранцев и странности все меньше вызывают интерес. Усы, аккуратная «козлиная» бородка, сальная копна темных волос, а еще воинственный вид, сменяющийся на какой-то… дикий.

— Ты, царица, достойна кисти художника, — перевел Листов слова художника, внимательно осматривающего Ксению.

Маэстро поглаживал свою куцую бороду и махал правой рукой, как будто рисует. Потом Караваджо обошел Ксению со спины, чем еще больше смутил женщину.

— Мадонна нуова, — заявляет художник.

— Свят! Свят! — крестится Ксения и ей творят и Фрося и Листов, лишь двое телохранителей невозмутимы и пристально следят за действиями Караваджо.

— Сказал он, что ты, царица, новая Мадонна, то есть… — пояснял толмач Листов.

— Молчи! И не святотатствуй! Поняла я, что он сказал. Переведи, что так нельзя говорить, — потребовала царица, на что Караваджо улыбнулся, но не проявил понимания.

— Какова его судьба? Спрашивает, что ему ожидать, — сказал Листов.

— Фроська, а найдешь место ентому художнику? Пусть живет в Кремле. Чует мое сердце, что ему нужно обжиться, а то худое случится. А тут, под присмотром государевых телохранителей, так и добре, — сказала Ксения.

— Царица, а как это? Мужчина тут, когда государь в походе? — посмела возразить Фрося.

— А ты его ко мне не води, подалее от женской половины сели, а лучше, так и рядом с собой, — усмехнулась царица.

— Так я… мужняя. Как это? — смутилась Ефросинья.

— Реши сие! — строго сказала Ксения.

— Царица! Он спрашивает, настаивает… нет, просит… сказать, для чего же его звали в Россию, да много золота платили? А еще говорит, что на все золото купил кисти, краски, да холсты, — Листов осуждающе посмотрел на итальянца.

Караваджо говорил не совсем то, что переводил Листов. Да, и Тимофей не то, чтобы специалист в итальянском языке, некоторые слова не знал, но догадывался и добавлял от себя, по смыслу.

На самом деле, художник был недоволен, очень, негодовал. Много натерпевшись во время путешествия, он долго не писал, более того, мастеру не предоставили помещения для его творчества. Несколько сюжетов родилось у художника и он хотел творить. Караваджо уже был готов совершить что-нибудь эмоциональное, например, направится в Архангельск в поисках корабля, чтобы переправится куда-нибудь подальше, как поступил вызов к царице. При этом художник не был в Москве и недели, а уже рвался подальше от нее.

— Скажи ему, что должно сперва показать свое мастерство. Я говорила с патриархом, чтобы не было у фриза особых сложностей работать, и владыко дал несколько старинных византийских икон времен чуть ли не Юстиниана Великого. Им нужно вернуть цвета, а кое где и вовсе додумать и дорисовать. Далее он должен нарисовать три канонических православных иконы, что должны быть выставлены на Лобном месте, чтобы люд московсий оценил. Оценит народ, так и рисуй себе далее, уже и церковь не скажет супротив. Москвичи умеют быть благодарными… некоторое время, а после еще икону напиши. После посмотрим. Нуждаться ни в чем не будет, жить станет в Кремле, пока. Государь приедет решит, — сказала Ксения и указала на дверь. — Более не держу.