Денис Старый – Сперанский 2. Становление (страница 2)

Почитал. Как же это… Никак. Уж пусть меня простит Ричардсон, но так мужчина писать не может, если он не латентный. Сколько экспрессии, сколько слез и чувственности. Нет, не мое, даже с учетом острого дефицита развлечений. А для женщин, уверен, самое то.

– Вы все еще здесь, Михаил Михайлович? – спросил очевидное Алексей Борисович Куракин.

Князь ворвался в помещение, где я дремал, заставил меня вздрогнуть и первым делом подумать о том, что произошло что-то плохое. Почему-то всегда думается о худшем.

– Как видите, ваша светлость, здесь. Чем могу быть полезен? – отвечал я.

– Миша, помогай! Нужно быстро написать воззвание, Манифест, к народу о восшествии на престол Павла Петровича, – говорил Куракин чуть задыхаясь, наверное, сильно спешил.

И вновь игра с «ты» на «вы». Но в данном случае «ты» не холопье какое-нибудь, а дружественное, панибратское.

– Вас, Алексей Борисович, решил проверить государь? – спросил я, не называя князя по титулу.

Пора переходить и на имя-отчество. Пусть наше сотрудничество взаимовыгодно, но… да плевать. Просто пора. Как пора и делать меня дворянином. Он, Куракин, оказался одним из, насколько я понимаю, двух лиц, которые наиболее приближены в данный момент к царскому стулу. В иной реальности было не совсем так. Так что я уже имею право чуть меньше пресмыкаться перед тем, кто не может написать всего-то шаблонный Манифест о восшествии Павла Петровича. Хотя… Нет, существуют подводные камушки в процессе написания такого документа.

– С чего вы решили, что он проверяет меня? – озадачено спросил Куракин.

– С того, Алексей Борисович, что тут нельзя написать о преемственности от Екатерины Алексеевны, это так, для примера. Уж простите великодушно, что вновь лезу не в свое дело, – сказал я и по реакции понял, что князь непременно бы написал про Екатерину.

Вообще, если следовать шаблону, новому императору принято писать о преемственности, это своего рода и доказательство легитимности «заступающего на вахту» государя, ну и некий намек верноподданным, в каком направлении будет развиваться, как минимум, внутренняя политика.

– Хорошо… Не Екатерина, как и иные… – я чуть замялся, потому что в своих словах хожу по краю, но ведь это сказано самим императором. – Как наш отец-император сказал: «бабы на престоле». Потому писать о преемственности нужно от Петра Великого. Далее государь наш православный, так что нужно отсылаться к писанию, ну и к греческим василевсам, чтобы еще более подчеркнуть право повелевать. А еще… [описание Манифеста, написанного в РИ]

– Михаил Михайлович, ты… вы… так прекрасно понимаете иных людей и как бы они написали нужное. Не забуду те письма, что вы за меня писали. Читаю, так, словно, сам их писал в долгих муках. А у вас… – Куракин включил, как он полагал, наверное, всесокрушительную улыбку. – Напишите! Мы же мой секретарь! А я повышу жалование…

– Десять тысяч рублей, уж простите, но все на благо России, но десять тысяч рублей, – сказал я и понял, как низко это прозвучало.

– Коммерциант! Сибарит! Как можете вы? Вам дают возможность прикоснуться к сакральному, к русской православной императорской власти, а вы… – впрочем, сильного осуждения я не заметил.

– Я не сочту за оскорбления ваши слова, ваша светлость. Но сколь денег вы дали на открытие школы поваров? Но доля же ваша в этом есть, на том уговор. Я знаю о ваших стесненных средствах, оттого ничего не просил. Однако, мы живем в мире, где все имеет свою цену. И я сделаю так, как нужно, – сказал я и демонстративно стал молчать.

– Бог с вами, Михаил Михайлович, но таких средств у меня нет. Доходы от имений пошли на погашение некоторых кредитов. Извольте обождать! – сказал Куракин, чуть отворачиваясь, будто ему, действительно, противно говорить в такой час о деньгах.

А мне не противно. Мне нужно готовить деньги для покупки трактиров, а еще было бы неплохо заказать на Петербуржской верфи хотя бы фрегат. Замахнулся на неисполнимое? Отчасти. Но корабль – это всегда хороший актив, а так получилось, что одна из главных русских верфей нынче не загружена ни строительством, ни ремонтом. А вот когда будут деньги, так не найду где и корабль заказывать. Еще нужно было бы узнать, а могу ли я, как частное лицо купить себе корабль, пусть без вооружения? Ну да были бы деньги.

– И последнее, прежде чем я начну писать… – Куракин оживился и теперь уже его выражение лица было более чем натуральным, не наигранным, наверняка, решил, что требования продолжаться. – Мне не приносят писчие приборы.

– Ух! – даже не скрывал своего облегчения Куракин.

Уже через пять минут я писал, зачитывая вслух, какой именно сейчас появляется текст на бумаге:

– Божиею Милостию Мы Павел Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский… – я напрягался вспоминать полный титул императора, который не так давно заучивал наизусть. – Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем Нашим верным подданным духовного, военного, гражданского и прочих чинов. По вступлении Нашем на Прародительский Наш Императорский Престол.

Еще из разговоров Куракина с Павлом я знал, что новый император считал себя продолжателем и наследником титулов своего отца Петра Федоровича, что отразилось в титуловании «Наследника Норвежского и герцога Шлезвиг-Голстинского». Также Павел Петрович объявлял себя в праве считаться наследником Норвегии, Ольденбурга. Уж не знаю, правильно ли я сделал, что включил в полный титул русского императора и эти земли, но подобное должно польстить и потешить эго Павла Петровича. Между тем, я продолжал.

– Возвещаем о сем верным Нашим подданным… На подлинном написанном Собственной Его Императорского Величества рукой так: Павел Петрович, – я выдохнул и посмотрел на изумленного князя.

– Как можно вот так быстро написать такой величественный документ? – спросил князь, посыпая песком на бумагу.

– Подождите, Алексей Борисович, вот здесь! – я указал на место пропущенной строки. – нужно написать дату коронации. Вы ее знаете?

– Нет. Его императорское величество не говорил, – все с тем же озабоченным видом отвечал Куракин.

– Перепишите это своей рукой чтобы прямо в присутствии Его Величества дописать необходимое, – сказал я, отдавая бумагу в руки князя.

Алексей Борисович быстро переписал текст на чистый лист бумаги, взял документ, направился к выходу и з комнаты. Уже у двери остановился, повернулся и с совсем иным выражением лица весело воскликнул:

– Пятнадцать минут и десять тысяч рублей! Только никому об этом не рассказывайте!

Князь ушел, а я подумал, о чем именно не рассказывать. Сказано было в таком тоне, будто о заработанных мною деньгах. Куракин не подумал о последствиях того, что может быть, если хоть кто-нибудь узнает о том, кто ему сейчас написал Манифест о восхождении Павла. Это мне все равно, или даже на пользу, так как мое имя прогремит, а вот князь позора не оберется.

* * *

Петербург

Дом Николая Зубова на Мойке

16 декабря 1795 года. Утро (интерлюдия)

Если бы была хоть какая-то мера измерения «уровня траура и скорби», то одна точка в столице резко выделялась бы среди прочих. Да, было немало людей, которые искренне сожалели о почившей Екатерине. Однако, скорее, они горевали не по ушедшей из жизни женщине, человеку, да хоть императрице, а по стабильной эпохе, где давно ничего не менялось, и жизнь казалась предсказуемой и комфортной.

Даже в Зимнем дворце, где проводилось бальзамирование тела государыни, не было столько горя, сколько было в доме Зубовых. Да, здесь также была горечь о потерянной эпохе, но чего не отнять, Зубовы любили Екатерину и как человека. Как же не уважать и не любить женщину, которая лично участвовала в судьбе этих людей, благодаря которой младший брат Зубовых Валериан остался в живых, а англичане по специальному заказу сделали лучший в мире протез, доставленный на самом быстроходном фрегате Российской империи, который только имелся в Балтийском флоте.

Сложно утверждать, что Платон Александрович не любил государыню. Нет, не так, что не любил женщину Екатерину Алексеевну. Он и сам не смог бы ответить, что чувствовал к императрице, но то, что Платон не был к ней безразличен, – это точно. Однако, пока спрашивать не у кого. Нет, бывший фаворит бывшей императрицы не умер. Более того, скорее всего, останется жить. Но, с постели более не поднимется.

Николай Иванович прибыл домой, чтобы проведать братьев, ну и переодеться. Он не стал вызывать слуг во дворец, чтобы те привезли сменную одежду. Да и более, как посчитал старший из Зубовых, во дворце находиться ему не следовало, пока не следовало. Он уже скоро вернется в Зимний дворец, но, как только получит полную информацию о произошедшем во время его отсутствия.

– Брат, я должен поехать с тобой, я должен проститься с Великой императрицей, – сказал Валериан Зубов, встречающий брата на первом этаже особняка.

– Это можно, Валериан, – устало отвечал Николай Зубов. – Я правильно сделал, когда решил первым сообщить Павлу, что государыня при смерти. Ублюд… Э… Его императорское величество пообещал нам простить все прегрешения.

– Как мы допустили, что вынуждены вымаливать прощение за то, что искренне служили государыне и Отечеству? – спросил Валериан, с тоской посматривая в сторону комнаты, где все еще без сознания лежал Платон Зубов.