Денис Старый – Солдат Отечества. 1812 (страница 4)

Я посмотрел на баррикады. Уже точно не перепрыгнут такую преграду даже лихие кавалеристы. Не успели мы все же закончить все приготовления, как из-за поворота лесной дороги, поднимая густое облако пыли, вылетела полусотня конных.

Мой первый бой в этом мире, в этом теле. Видимо, мне и не получится поработать ни к какой из своих жизней по мирной специальности.

Враг приближался… сердце стало биться чаще. Я посмотрел по сторонам. Лица бойцов были сосредоточены и ни у кого паники я не увидел. «Богатыри — не вы!» Нет, уже и мы. Будем соответствовать. «Плохая им досталась доля!» Так писал Лермонтов. Получится ли эту долю хоть сколько изменить? Солдату, пусть и взошедшему на одну ступеньку выше в чине, сложно.

Но есть враг — вот он, набирает скорость для атаки. Будем драться!

Не сразу и понять, кто это прет на нас. Говорили, что поляки, но пыль стояла такая, что хоть глаз выколи. Пылинки и мы подняли своей деятельностью, так что я немного щурился, словно солнце слепило. Это еще хорошо, что солнце затылок грело, а то вовсе не рассмотреть было, куда стрелять. Кстати, для врагов это крайне плохо, им то приходится смотреть в сторону яркого солнца.

Не союзники, не наши, нет ошибки. Это были враги, и шли они не для того, чтобы поздороваться и не для того, чтобы спросить короткий путь на Москву. Нас собирались убить.

А скоро и я смог рассмотреть внешность конных. Уланы в своих щегольских рогатых конфедератках, с развевающимися на ветру красно-белыми флюгерами на длинных острых пиках — ляхи. Атакующие приближались, и рассмотреть можно было даже эмоции на лицах первых.

Решительные, озлобленные, мстительные. Те, кто помнил еще разделы Речи Посполитой, кто, наверняка, уже успел повоевать за Наполеона и до вторжения на земли Российской империи. Но мы на своих землях, однозначно, чтобы там поляки не думали себе.

Они шли на рысях, по четыре в ряд, чтобы поместиться на вполне большой дороге. Красивые, статные, словно бы перед девицами красуются, собранные и уверенные в себе. Ещё бы — растянувшийся санитарный обоз с калеками! Лакомая цель. А скажут, что чуть ли не полк русских размотали. Не скажут… некому будет.

Из-за телег противник должен был видеть едва ли десяток защитников. Остальные егеря уже скрылись среди деревьев, а казаки присели за дальними повозками. Их кони рядом, они словно резерв. Со стороны наша баррикада казалась последней отчаянной попыткой нескольких раненых задержать неизбежное. А может даже и выгадать время, предоставляя своей жертвой возможность гражданским, обывателям, скрыться в лесу подальше от дороги.

Командир уланов придержал коня, быстро осмотрел дорогу и отправил часть людей в неглубокий овраг, тянувшийся вдоль опушки. Значит, дураком он не был: собирался ударить одновременно в лоб и с фланга, обходя заграждения.

— Приготовиться! Штуцерным брать офицеров! Остальным ждать выстрела Белавина! — приказал корнет, потом обратился ко мне. — Ты вразумел? Поймешь, когда бить?

— Так точно, — браво отрапортовал я.

«Ай, молодец!» — в тоже время успел с некоторой иронией подумать я.

Впрочем, зря, наверное, я так. Вон как скрутило парня. Он схватился за раненную руку, даже уронив саблю. Клинок был тут же подхвачен с земли, но боль в руке парня не оставляла. Куда ему командовать?

Нас было человек двадцать из тех, кто уже стоял за баррикадами. Рядом корнет. Еще семь, или восемь, я не успел заметить точно, в лесу. Надеюсь, что враг не заметил, как они как будто бежали сперва с гражданскими, а уже потом заняли позиции.

— Позвольте снять командира, ваше благородие? — спросил я.

Догадывался, немного же эпоху знал, что такие дела, как стрелять по офицерам врага, — неоднозначно бравый поступок.

Корнет коротко кивнул. А понял ли он, что я спрашивал? Как мне показалось, скажи я ему, что можно я на сеновал с вашей невестой, кивок согласия был бы такой же. Не думаю, что это потому, что дурак… Похоже, что только на силе воле он и держится.

— Убей это… мэрдо, фис де пют, — выкрикнул, как кричал при боли, корнет.

А если ругаться на французском, так вроде бы и не ругаешься? «Дерьмо», «сукин сын» — это звучало с уст корнета. Но понял, оказывается. А мне хотелось поддержать парня. Но как подойти и сказать: «Держись, малой!» И я сам такой же малой, или почти, может на год какой старше командира. Ну и сословность, армейская субординация. Да и какая тут поддержка? Офицер? Пусть соответствует.

— Ну давай, Платон, у тебя рука твердая, начинай, уже близко они, пора, — сказал Потапыч и подал мне штуцер, взятый с убитого стрелка.

У нас было немало штуцеров, к сожалению… Это означало, что потери большие.

Я проверил кремень, полку и только после этого положил оружие на край телеги.

— Ты с чего штуцер проверяешь? Да что мы, разве жа не понимаем, как заряжать дуру эту? — показалось, что моей проверкой Потапыч даже оскорбился.

Я не ответил, поудобнее взял «дуру», держа ствол к верху. Из нарезняка вряд ли пуля выпадет, ее даже молотком забивают, но на всякий случай. Стрелять с него было сложно. Это даже не егерский, укороченный штуцер.

Польские уланы не останавливались. Они уже вошли в узкий участок дороги: справа начиналась сырая низина, ведущая к озеру, слева стеной поднимался лес. Развернуться всей колонной теперь не получилось бы. Передние могли только идти вперёд или смять тех, кто напирал сзади. Все правильно. Без боя не разошлись бы никак.

Заметив, явно успев оценить, нашу импровизированную баррикаду из телег, командир уланов картинно взмахнул саблей.

«Позер, мля!» — подумал я.

Трубач привстал в стременах и выдал короткую, рваную, злую трель. Выровняв строй, часть уланов спустилась в небольшой овраг, а основная группа перешла в галоп. Те, что сошли с дороги, стали отставать, там топко, сыро, кочек много и ямок. Как словно бы мы готовились и сами накопали препятствий и воды налили. Дома и родная земля помогает бить врага. РОДНАЯ!

Я припал к колесу перевёрнутой телеги, укладывая тяжёлый гранёный ствол штуцера на рассохшиеся доски. В нос ударил густой коктейль из запахов конского навоза, дорожной пыли и кислого страха, исходящего от раненых, даже от корнета. Похоже придется привыкать мне к острым запахам.

Те бойцы, что рядом, могли стрелять, другие, вторая линия, прямо сейчас судорожно сжимали ружья, но и топоры, тесаки, копья были под рукой. Оружия разного было немало, людей не хватало.

За нами стояли конные казаки, они уже были в седлах, ощетинившись пиками. На миг бросил взгляд на станичников. Их лица были суровы и словно бы обиженные. Отстали от Платова, видать, который где-то здесь должен был давать бой французам и прорываться ко Второй русской армии Багратиона. Но помирать просто так явно не собирались. И не сбежали. А могли.

Старший казак поглядывал в нашу сторону. Формально он ждал приказа корнета. Знак, по договорённости, должен был дать я. Как вестовой, или заместитель. Пусть так. Главное — дело.

Потапыч встал слева от меня, хотя корнет отправил его во вторую линию. Но сил у нашего командира чуть хватало, чтобы он стоял выпрямившись и сжимал в левой руке саблю. Морщился при этом от боли, слезы уже не вытирал.

— Ну же! — выкрикнул корнет.

— Нельзя стрелять, подпустить нужно, — ответил я на крик командира.

— Да… подпустить нужно. По лошадям нужно… сломать строй, — бормотал офицер.

— Не стрелять! — заорал я, срывая голос, перекрывая нарастающий грохот копыт. — Ждать!

— Да! — выкрикнул корнет.

Но никто не обратил внимания. Все ждали первого выстрела, смотрели, как смерть накатывает на наши укрепления. Нет здоровых людей, кто бы не боялся смерти. Есть сильные люди, которые действовать, даже когда есть страх.

Пятьдесят шагов. Тридцать. Я уже отчётливо видел перекошенные от азарта лица уланов, летящие из-под копыт комья земли, пену на губах разгорячённых лошадей. Смерть летела на нас, скаля зубы. Земля ходила ходуном.

Командир уланов шёл чуть впереди. Его я и выбрал.

Вдох… выдох… плавно выжимаю спусковой крючок.

— Бах!

В плечо лягнуло, меня ощутимо повело в сторону, вовремя подхватил Потапыч.

— Платон… куды ж ты, ослабленный…

А я смотрел на врага… Пуля ударила в грудь командирской лошади. Та рухнула на полном скаку, выбросив всадника под копыта следующих рядов.

— Первая линия — пали! — выдавил я из себя.

Залп ударил почти слитно. Передние лошади уланов рухнули, загораживая дорогу. Несколько уланов вылетели из сёдел, остальные налетели на них, ломая строй.

— Вторая! Пали!

Я кричал, перекрикивая грохот от пальбы. Стреляли мы, отвечали пистолетными выстрелами поляки.

— Вжух! — рядом, слева пролетела пуля, уходя в сухую землю.

Потапыч дёрнул меня вниз, и следующая пуля выбила щепу из борта ровно там, где секунду назад была моя голова.

«Не попала бы!» — подумал я, но быстро, чтобы в то же мгновение скомандовать:

— Первая линия, назад! Вторая — штыки!

Егеря отступили за второй ряд так слаженно, словно повторяли привычное учение на плацу. На их место шагнули солдаты, пехота, с примкнутыми штыками. Рядом с ними встал и раненый, которого сняли с телеги. Он едва держался на ногах, однако ружьё не опускал. И вот этот был готов продать свою жизнь за дорого. Глаза были полны решимости. «Богатыри, не мы…»

Посмотрел на корнета, его глаза. Он решил приставить саблю к телеге, но взять пистолет в руки. Может и правильно.