Денис Старый – Солдат Отечества. 1812 (страница 26)

Другая карта была у майора, который отдал Богу душу, когда тоже самое, по соседству, сделал и мой реципиент, перед моим появлением в этом мире.

Из этого скудного набора информации, а я выбрал все же польскую карту, мы должны были выбрать такое место, чтобы пройти мимо него было невозможно, или чтобы оно точно имело место быть на любой, даже самой схематичной, карте.

После долгих споров и изучения заляпанных схем, мы сошлись на том, что направляемся к одному ручью, который впадал в Березину, и вот на месте его впадения и должно было быть наше рандеву. Это была природная веха, место которую было трудно перепутать.

Двигались мы быстро, практически без каких-либо проблем, если не считать усталости, которая накапливалась с каждым часом. Ефим мне показался и вовсе каким-то двужильным. Его шаг был ровным, без единой заминки, он словно не чувствовал тяжести пройденного пути.

Скоро я стал замечать явные признаки того, что трое мужиков-егерей корчатся от усталости, их лица побледнели, а шаги стали тяжёлыми и неуклюжими, они были готовы прямо здесь свалиться, хоть даже и в муравейник, и его бы не заметили — настолько им было тяжело. Их плечи опустились, головы поникли, а каждый вздох давался с трудом.

На лице Ваньки Болагура напрочь исчезла улыбка. А он ведь за веселостью скрывал даже самые сложные эмоции и усталость. Значит, нагрузка запредельная. И Усач… вот насколько он не старался быть сильным, подчиняясь мне, но при этом являя собой такую… тихую оппозицию, что ждет своего момента, но не выпячивается до поры. Но и он уже не стеснялся показывать боль.

И мне было нелегко. Мышцы горели, в висках стучало, а голод начинал ощущаться невыносимо. Шматок сала и два сухаря, брошенные в топку, сгорели внутри меня, как щепа, а не полноценное бревно. Организм требовал «топлива». И все же терпимо. Раз живу, двигаюсь, продолжаю идти, значит терпимо.

Но это, как в спорте, особенно в лёгкой атлетике, распространено: проще всего на победу бежать долгое время за кем-то, держать ритм впереди идущего человека. А потом уже на финишной дистанции ускоряться для обгона.

Ефим шёл первым, задавая неумолимый темп. Если бы вместо него был я, то, наверное, бы устал ещё больше, да и темп мог бы и не выдержать. Его спина служила мне ориентиром, позволяя сосредоточиться на движении, а не на ощущении собственной измотанности.

Поразительно хорошо физически подготовлен парень. Моему телу до такого далеко.

Шли мы, как я это называл, «по-суворовски». Это означало не просто быструю ходьбу, а превозмогание себя, преодоление границ человеческих возможностей, ну и систему.

Достаточно лихо пройдя вёрст восемь, не меньше, мы остановились на первый привал. Короткий отдых, несколько глотков воды и пара сухарей — и снова в путь. Потом, за полдень, когда тень уже стала расти в другую сторону, мы позволили себе двухчасовой сон, упав, где придётся, и погрузившись в глубокое, почти беспамятное забытье.

И снова… шли в темноте, ориентируясь по звездам и чутью Ефима, на ночной сон отрядили четыре часа. И с первыми лучами солнца, когда небо на востоке окрасилось в малиновые тона, открылось уже не второе, а как бы не десятое дыхание. Два дня… вот как не спешить, но два дня такого ритма.

Но когда стало понятно, что мы рядом, все же успели, не нарвались, хотя, когда залезали на сосны и осматривались, видели признаки нахождения рядом врага, скорее разведывательные разъезды. Своих видели.

Но было принято решение, что нужно выполнять задуманное. Тем более, что судя по всему, у союзников все неплохо. Небольшая группа двигалась на восток, к своим. Не грабила, не стала пережидать в лесу навалу, а шла к своим. Правильно. Ну и Бог им в помощь.

— Лучше зайца не ел, — говорил я, когда оставалось пройти примерно один переход.

Ефим улыбался. Доброе слово и кошке приятно. И наш следопыт улыбался так, как, судя образности мышления народа, могут коты при виде сметаны.

— Ну ты скажешь, младший, — засомневался Усач.

Вот же… да я младший унтер-офицер. Но если не прибавлять… Звучит несколько неуважительно.

— И скажу. Добрый заяц, кабы его еще быстро приготовить в лесу, так и вовсе. Вот так, младший, — вернул я «шпильку».

Ефим вовсе был кормильцем. Зайца добыл своим копьем — привязанным ножом к древку. Тут бы парня благодарить неустанно, но как же…

Вот что за общество? Если офицер пренебрежительно относится к солдату, или дворянин к мещанину, то солдат, который уже хоть чем, пусть и чином чуть повыше, но выделяется, начинает мнить себя пупом земли с крестьянами. Пока я этого не понял, только ощущаю что-то чуждое, неправильное.

После обеда, мы удивительно резво, с новой энергией, стали приближаться к месту рандеву, словно вся усталость последних дней улетучилась, уступив место предвкушению и надежде.

Мы были раньше. Не совсем закономерно. Все же давали серьезный крюк, уводили погоню, потом тоже было опасно, друг враг послал каких ушлых своих егерей и нас ведут. Нельзя было это отрицать.

И когда, наконец, сквозь шум леса и шорох наших шагов, мы услышали характерное ржание коней, это был как удар грома средь ясного неба. Мгновенно все инстинкты проснулись. Мы тут же спрятались за густыми кустами, плотно прижавшись к земле, и изготовились к бою.

Я сидел в кустах и смотрел на поляну… НАШУ поляну. Уже горел костёр, рядом с которым сушилась егерская форма, которую, наконец, перед заданием мы одели родные мундиры, сменив французские.

А над костром… источая аппетитный аромат, жарились сразу пять больших, увесистых жирных рыбин. Линь — отличная рыба и чистить его почти не нужно.

Мы наловили их в реке просто, засовывая руки под коряги и вытаскивая рыбу, схватив её за жабры. Это было удивительно — сколько здесь было много рыбы, словно река была полна живого серебра, а не просто воды. А раков в небольших заводях и в том ручье, что был рядом… Я бы пожил здесь с недельку.

Я со злобой, смешанной с недоверием, всматривался в ту сторону, откуда доносились звуки. Предательски, словно бы в насмешку над нашей настороженностью, усилился треск костра, и дымком потянуло в нашу сторону. А наша рыбка, что мы оставили готовиться, явно подгорала. И это, как ни странно, меня почему-то больше всего в данный момент волновало — эта мелкая, бытовая деталь в условиях возможного боя.

Но потом, сквозь густую листву и клубы пара от костра, я увидел знакомую фигуру. Это был Авсей, который, в сопровождении ещё трёх казаков, явно пришёл на разведку того самого места, где мы договорились встретиться. Где ручей, я бы даже сказал, что небольшая речушка, впадала в Березину.

— Живой! Леший тебя побери! — с такими словами и откровенно радостно встречал меня Авсей, лихо спрыгивая с лошади.

И глаза казака, того, кому я обещал начистить рожу и все еще не отказался от такого развлечения, светились неподдельной радостью и облегчением.

Здесь и сейчас внутри меня бушевали такие эмоции, такая волна облегчения и искренней, неподдельной радости, словно я встретил самого родного для меня человека, которого потерял и уже не надеялся увидеть. Все прошлые обиды, все обещания драки, растворились в едином чувстве возвращения домой, в обретении своего места и своих людей.

У нас получилось… И это «получилось» звучало не просто как констатация факта, а как отголосок победы, вырванной из лап безысходности.

И уже через час тут, на небольшом, но очень уютном пространстве, было не протолкнутся.

— А нас уже девяноста три, это с казаками, — первым делом похвастал мне Ванька.

— Словно это подвиг какой. Более сотни пленных сбежали в эти… дизяртиры, — бурчал, подходя ко мне Потапыч. — Ну… здрав будь, Платон. Я рад, что ты живой.

Мы обнялись. Словно… да нет, же — никаких условностей. Это была настоящая встреча родных людей, искренне ценящих друг друга. И я… сложно это понимать, но тоже чувствовал в старике родного человека. Понимать сложно, а вот чувствовать мне было легко и радостно.

И остальные… все те люди, что были со мной, рядом с которыми я очнулся…

— Слава Богу, — примерно тоже самое говорили и другие.

Свои… боевое братство — самое крепкое. Его ценишь, особенно понимая, что твоего побратима могут завтра убить. И на этой войне многие падут, но я тут может и для того, чтобы спасти… Сотню людей? Это по силам. Я уже, скорее всего это сделал. Тысячу? Нужно постараться. Больше?

Тут я не знаю. Рваться с записками к царю, или даже командующим писать, пусть и толковому, на мой взгляд, Барклаю-де-Толли, — тоже пока что не представляю, как. Но что смогу…

— Спаси Христос, — когда подошел седоусый, облаченный в мундир польских уланов, мужик, он поклонился мне в пояс. — Долг теперича мой…

А повернулся в сторону Потапыча, без слов, только выражением лица вопрошая его: «Кто это?»

— Такой жа, как и я фельдфебель… Тяготился пленом, благодарен тебе шибко, — прояснил Потапыч.

Сдержал слезу. С трудом, но сделал это. Когда вот такая искренняя благодарность от человека, и это чувствуется, по невидимым тропам пробирается к моей душе, сложно сдержать эмоцию. Но я же кремень… Не сказал он почти что ничего, а до дрожи проняло. Это когда честно.

Вон, даже и Аглая вся светиться и ждет момента, чтобы подойти ко мне, но я кремень… Ага! А сам уже прикинул, куда можно было бы ее отвести для «душевного разговора». А может и не только для разговора.