Денис Старый – Слуга государев 8. Великий реформатор (страница 9)

— И главное — ребенку от этого лучше не станет. Алексей уже привык к тем условиям, к тем людям, которые его сейчас окружают. Поверьте, они, мы, окружили его истинной любовью. Захочу ли я рушить его мир? Нет. Если придется, я буду бороться за него до конца. Даже если ради этого мне понадобится объявить личную войну всей Речи Посполитой, то я это сделаю. И рука моя не дрогнет. И сил хватит.

Я замолчал, глядя, как в темных глазах властной женщины стремительно набухает влага.

Я прекрасно понимал эту парадоксальную психологию. Для любой матери зачастую нет более любимого и болезненно желанного ребенка, чем тот, которого она когда-то предала, бросила или чем-либо обделила. Это словно вывернутая наизнанку притча о блудном сыне. Отец прощает вернувшегося оболтуса и устраивает пир, в упор не замечая, как от этой несправедливости страдает другой сын, который всегда был рядом, пахал на земле, ничем не обидел отца, но так и не дождался от него подобной горячей любви и ласки. Бастард, отданный чужим людям ради сохранения короны, теперь стал для нее навязчивой идеей.

— Я должна увидеть своего сына, — глухо, но с железным упрямством произнесла она. Тонкие губы сжались в белую полоску. — Если вы хотите, чтобы эта тайна так и оставалась тайной, я должна регулярно видеться со своим ребенком. Иначе… я не ручаюсь за последствия. Позор? Но кто я сейчас без Яна? И я уже была с позором, когда в первый раз была замужем, потом к Яну пришла. Я не испугаюсь. Но... да, хочу избежать. Ради своих детей.

Я отвернулся, задумчиво разглядывая чернеющую кромку леса, где замерли мои стрелки.

А ведь если отбросить эмоции, ситуация складывалась прелюбопытная. Передо мной стояла польская королева, которая вот-вот — буквально со дня на день, как только сейм изберет нового монарха — навсегда потеряет этот титул. И в нашей исторической реальности она бесславно отправится доживать свои дни во Францию, в каком-то полузабытом, далеко не самом респектабельном шато.

Думаю позволить ей видеться с мальчиком. В конце концов, ее можно было бы представить ему как какую-нибудь дальнюю тетку-иностранку.

— Если вы так отчаянно этого желаете, Ваше Величество, вам придется переехать в Россию, — медленно, чеканя каждое слово, произнес я. И тут же позволил себе короткую, злую усмешку: — Но ведь это невозможно. Даже если вы внезапно решитесь на столь отчаянный шаг, у вас есть законные сыновья. Взрослые мужчины, которые уж точно не захотят бежать в ту самую варварскую страну, с которой всю жизнь яростно боролся их отец и ваш муж. У вас есть дочь...

Дочь... нет, не подойдет она Петру. Мала, сейчас лет восемь. Но не в этом дело. Можно и подождать. Но ведь дочка никто. С такой системой выборности польских королей через дочь претендовать на Польшу не правильно. Так что... нет, другу жену царю подыщем.

Марысенька, как я помнил из историографии, именно так в Польше за глаза называли француженку Марию Казимиру, вскинула подбородок.

— Те из моих сыновей, которые уже достигли самостоятельности, вправе сами выбирать свое будущее, — голос ее окреп, в нем зазвучал холодный политический расчет. — Они могут остаться здесь, в Речи Посполитой. Но, будем откровенны, я не вижу здесь для них никаких перспектив. Страна разорена дотла. Ни один из враждующих магнатских родов так и не уничтожен полностью. Значит, скоро они снова вцепятся друг другу в глотки, пытаясь поделить те жалкие, скудные должности и чины, которые еще остались в государстве. Здесь больше нет места для моих сыновей. А вот в России, возможно, такое место найдется... Или в Священной Римской империи, где сейчас, после страшной бойни под Веной, турки выкосили половину местной аристократии, оставив вакантными сотни титулов и земель.

Я слушал ее и невольно проникался уважением. Марысенька размышляла на удивление здраво и цинично

Однако мне казалось, что прямо сейчас она просто проговаривает это вслух, пытаясь найти для самой себя веские аргументы. Доводы, которые снимут с нее невыносимую тяжесть решения — бросить все и бежать в Россию.

Неужели она действительно решила ради своего внебрачного сына, бастарда, мальчика, которого она, скорее всего, даже ни разу не видела с самого рождения, сорваться с места и уехать в чуждую, холодную, пугающую ее страну?

Этот вопрос я задал ей прямо в лоб, без экивоков.

— Готовы ли вы ради этого всё бросить?

— Да, — не моргнув глазом ответила она. И тут же, словно опытный торговец на рынке, огласила условия: — Готова. Но только если у меня будут твердые гарантии. Если ко мне там будут относиться с должным пиететом и уважением, как подобает статусу вдовствующей польской королевы. Если мне предоставят подобающую усадьбу и достойный дом. Да я куплю. Серебро у меня есть. Я приеду с состоянием. Не бедствую. И... если в вашей России не так беспросветно скучно, как об этом шепчутся в Варшаве, утверждая, что у вас даже нормальных светских приемов никогда не случается!

Последняя фраза прозвучала настолько по-женски нелепо в этой напряженной ситуации, что чуть меня не рассмешила. Светские приемы? Серьезно?

Впрочем... Я быстро сложил в голове исторические факты. А ведь у нее действительно мало чего осталось. Казну покойного Яна Собеского, насколько я знал, ушлые магнаты раздербанили, даже не спросив мнения вдовы. Но это же когда есть с чем сравнивать. Да на ней прямо сейчас столько золота, меха, что за эти деньги можно в России открыть не самую маленькую мануфактуру.

Но роскошные дворцы и замки, которые занимала королевская чета, принадлежали скорее государству, чем лично королю, и теперь из них придется съехать. Истерзанная войной Польша больше не намерена была кормить ни саму Марысеньку, ни весь тот выводок детей и многочисленных французских родственников, что висели на ее шее.

А вот если она переберется в Россию... Тут могли открыться весьма интересные геополитические варианты. Но нужна ли эта амбициозная, интригующая француженка здесь, в Москве? Во Франции – нет. В России? Да. Первый салон, первая светская львица. Такие вот раздражители для ретроградной части русского общества сейчас нужны.

— Я подумаю над тем, что могу вам предложить, — наконец, нарушил я повисшую тишину. Голос мой был сух и деловит. — Но у меня есть главное и нерушимое условие. Вы никогда, ни при каких обстоятельствах не расскажете мальчику о том, что являетесь его биологической матерью. Он будет знать лишь то, что он приемный. Этого факта я от него скрывать не стану. Но вот кто его настоящие родители — думаю, это знание не пойдет на пользу никому. Вы согласны?

Я пристально посмотрел в лицо женщины, отмечая про себя забавную, почти трогательную деталь — на ее длинных, загнутых ресницах осел и искрился на солнце пушистый морозный иней.

Марысенька нахмурила тонкие брови. Было видно, как в ее красивой голове с бешеной скоростью крутятся шестеренки расчета.

— Я подумаю, — медленно, взвешивая каждое слово, ответила бывшая королева Речи Посполитой. — А пока... с вами очень хотят поговорить, господин Стрельчин.

Да, предстоял еще один разговор. И я был к нему готов. Враг мой... иди сюда, поговорим!

Глава 5

Юг Курляндии.

22 декабря 1684 года.

Мария Казимира сделала шаг в сторону, освобождая обзор, и кивнула в направлении закутанной в темный плащ фигуры, неподвижно застывшей на фоне белого снега. Иезуит ждал своей очереди на переговоры со мной. Надо же! Заморочились, примчались.

Оставив Марию-Казимиру наедине с ее тяжелыми раздумьями, я развернулся и, хрустя промерзшим снегом, сделал несколько шагов навстречу закутанной в темный плащ фигуре. Иезуит повернулся. И было видно, по тому, как переминал ногами, что нервничает.

То, что это был именно он, не вызывало уже никаких сомнений. Передо мной стоял невысокий, внешне абсолютно невзрачный, серый человек. В толпе такого не заметишь, пройдешь мимо. Но его глаза выдавали всё. Таким тяжелым, сканирующим, просвечивающим словно рентгеновский луч взглядом мог смотреть только тот, кто собаку съел на дворцовых интригах, тайных операциях и безжалостном препарировании человеческих душ.

Впрочем, глубоко внутри я злорадно усмехнулся: иезуиты со мной всё-таки крупно просчитались. Они не учли слишком много факторов, пытаясь предугадать, как именно я себя поведу. Их аналитика дала сбой. Никакие методы ранее не возымели результата. Я все еще независим.

— Как я понимаю, имею сомнительную честь говорить лично с генералом ордена иезуитов в Речи Посполитой? — сухо поинтересовался я, останавливаясь в двух шагах от него. – Вы хотели убить меня. Вы... Впрочем, зачем сотрясать воздух. Говорите!

— Кто вы такой, пан Стрельчин? — проигнорировав мой вопрос, ровным, лишенным эмоций голосом спросил он.

— Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо, — с усмешкой парировал я.

Слова вылетели раньше, чем я успел прикусить язык. Это был какой-то дурной, адреналиновый кураж. Я тут же мысленно чертыхнулся, начав лихорадочно соображать: а где еще, кроме как в «Мастере и Маргарите» Булгакова или в «Фаусте» Гёте из уст Мефистофеля, дьявола, могла прозвучать эта знаменитая фраза? В моем времени это классика, а здесь? Если эти фанатики-инквизиторы воспримут мои слова буквально и начнут ассоциировать меня с дьяволом, то на меня откроется совершенно иная охота. Священная. От которой я, при всем своем арсенале и людях, могу и не отбиться.