Денис Старый – Слуга Государев 2. Наставник (страница 3)
Уверен, что сейчас в голове у полковника на пределе фантазии и умственных способностей работает счётчик. Сколько ж это можно заработать? А сколько денег получат стрельцы, если имущество Ромодановского оценить хоть бы в двести тысяч ефимок?
Наверняка, Глебов считает, что богатства в усадьбе будет никак не меньше. Я же скептически подходил к таким оценкам. Но стоит ли бить по оптимизму полковника?
– Стрельцы на стенах! Пали! – отдал я приказ, когда выстроил три сотни стрельцов у ворот.
– Бах! Бах! Бах! – прогремели выстрелы.
Я приоткрыл калитку, посмотрел на бунтовщиков, которые подошли под стену и начали стрелять. Человек семьсот, не больше. А стреляют так и вовсе с полсотни.
– Открывай ворота! Выходим! – приказал я.
И, как и положено в этом времени, встал впереди своих воинов.
Обнажил шпагу… Да, я сменил своё белое оружие на шпагу. Повоюем. Еще впереди много войн, нужно привыкать.
Глава 2
– Поверх голов, пали! – скомандовал я, как только мы спокойно вышли за ворота и нам дали построиться.
Уж не знаю, почему бунтовщики не попробовали навалиться всем скопом, как только ворота открылись. Я бы приказал это сделать. Правда я не допустил бы такого разгильдяйства в своем полку.
Возможно бесовы дети, воры, испужались, что со стен на них смотрели стволы пищалей? Не знают, курвы, что там же были подготовлены две небольшие пушки, которые удалось затащить наверх. Но вот их как раз-таки бунтовщики видеть не должны были. До поры…
Но ведь другого шанса у той пёстрой толпы, что стояла у стен Кремля, может и не случиться. Да какая там толпа, это сброд! Каждый из них по отдельности может быть каким угодно, может и неплохим бойцом, и смелым, умелым.
Но если мы говорим об организации, об армии, то, несомненно, срабатывает поговорка: один в поле не воин. А пока у бунтовщиков отсутствует организованность, то там практически каждый сам за себя. К слову сказать, чуйка сработала, что-то изменилось все же у стрельцов. Не страшаться уж так, как того мне хотелось.
Будто бы первоклассники спорят, а у одного первоклашки за спиной курит брат. И если что, так точно помощь будет. Но кто этот брат курящий у бунтовщиков?
– Вторая линия! – приказал я, когда прозвучал первый предупредительный залп.
Стрельцы достаточно скоро сменили друг друга. Первая линия стала спешно перезаряжать ружья. Я не спешил стрелять. Не для этого мы выходили из Спасских ворот.
Было видно, что бунтовщиков становится всё больше. Отряды, которые дежурили у других ворот Кремля, подтягивались на Красную площадь.
Я назначил сразу трех стрельцов ответственными за наблюдениями за Броневицкими воротами. Мне внизу не видно., но знать, когда стременные будут входить в Кремль важно.
– Идут! Стремянные идут! – прокричали со стены.
Значит, всё правильно было сделано и своевременно. Теперь, пока бунтовщики поймут, что к чему, когда найдутся умники, которые скажут, что мой отряд сейчас действует только для отвлечения, конные стрельцы уже войдут в Кремль. Да и они отнюдь не беззубые. Если бы ещё не были отягощены телегами и пушками, так и вовсе отвлекать не надо было бы.
Глебов то ли докладывал, то ли хвастал, что в имуществе полка имеется. Даже завидно стало. Единственный стрелецкий приказ, у которого есть своя артиллерия. Мы, красные кафтаны, вроде бы так же щи не лаптем хлебавших, ни одной пушки. Так что стременные могут ой как сильно огрызнуться!
А вот мне нужно было быть аккуратным. .Напротив нас, метрах в ста, уже выстроилась линия из бунтовщиков. Их было раза в два больше, чем нас. Но с этого расстояния никто стрелять не будет. Однако, чтобы не пролилась вновь кровь, я приказал:
– На стене – пушки готовь!
Обернулся, посмотрел на стену. Демонстративно орудия были выдвинуты к самому краю. Теперь уж бунтовщики их обязательно должны увидеть. Увидят, и не посмеют думать о глупостях.
Стрелецкая масса и вправду заволновалась, загудела. Артиллерия – это совсем другой уровень противостояния. И пусть у нас пока всего две пушки, но и они способны нанести такой урон, что мало не покажется. А ведь уже снова готовы и стрелки.
– Стояние на Угре, – сказал я [стояние на Угре 1480 года, когда ордынский хан Ахмат и русский царь Иван Великий так и не вступили в решающее противостояние, простояв, татары ушли].
Действительно, складывалось впечатление, что вот так мы можем простоять и несколько дней. И мы не можем наступать, и бунтовщики не горят желанием этого делать.
– Стремянные уж заходят! – сообщили с кремлёвской стены.
Им там было видно, как через Боровицкие ворота шли чередою конные стрельцы.
– Пушки! У бунтовщиков пушки! – тут же, глянув вниз, прокричали со стены.
А вот это уже неприятно. Воры подтаскивали артиллерию. Сразу четыре пушки. Да они сметут и меня и мой отряд. Картечью можно ударить на сколько? На метров триста, точно. И то, это вроде бы как ближняя картечь. А дальней и того… С пятиста метров.
– Бах-бах-бах! – вдали, там, где должна заходить колонна стремянных, прозвучали выстрелы.
Ну, да никто и не рассчитывал, что их прибытие совсем уж гладко пройдёт.
– Пушки поверх голов, пали! – выкрикнул я и сразу же отдал следующий приказ: – Стрельцы, возвращаемся в Кремль. Вторая линия на прикрытии!
– Ба-бах! – выстрелили пушки.
И даже можно сказать, что не образно, а что ни на есть по воробьям. У Кремля было очень много воробьёв. Сейчас, наверное, меньше – перепугались птички, не привыкли к шуму.
– Ба-ба-бах! – всё-таки бунтовщики выстрелили нам вслед из ружей.
Послышались выкрики. Какие-то шальные пули добрались до прикрывавшей наш отход второй линии.
– Бах-бах-бах-бах! – ответили со стен Кремля, а также уцелевшие второй линии.
Но приказ я не отменял: мы вышли отвлечь внимание бунтовщиков от заходивших в Кремль. Ещё не хватало дождаться, когда противник откроет огонь из пушек.
Ох, мало было у меня сил, нужно было брать под свой контроль Пушечный приказ. Там не так чтобы и много пушек должно было оставаться. Да и у самих стрельцов пушек почти и нет. Как видно, даже дюжины орудий бунтовщикам достаточно, чтобы зажать нас хотя бы и у Спасских ворот.
– Потери? – выкрикнул я, как только дождался последнего бойца и сам зашел во внутрь Кремля.
Я выходил на вылазку первым, возвращался последним. И теперь меня не поняли, а только смотрели, как на иноземца – чего-то лепечет, мол, на своём. Разве нет ещё такого слова в военном лексиконе, как «потери»?
– Раненые, убитые? Десятникам доложить! – изменил я формулировку приказа.
Убитых может и не было. Хотя я видел, как троих бойцов несли на руках. Но раненых была чёртова дюжина, тринадцать бойцов.
– Лекарей! – кричал я.
Между тем и сам сразу же подбежал к одному из бойцов, что лежал и не подавал признаков жизни. А, нет… Шевелится.
– Снимать с него кафтан! – приказал я рядом стоящим стрельцам.
Пока они стаскивали с него одёжу, я уже смотрел другого. Этот тоже лежал, но у него проникающего ранения не было, пуля застряла, не пробив грудную клетку. Вот только от того было не легче. Пуля попала в районе сердца, остановила кровяной насос. Прикладываю два пальца к сонной артерии… Пульса нет.
– Преставился Козьма! – сделал своё «экспертное» заключение один из стрельцов.
Ещё двое бойцов нагнулись, посмотрели в безжизненные глаза бойца и перекрестились. Я же в это время не снимал с него кафтан – я разрезал его, как и подкафтанник, и рубаху. Удар… сложив две руки в захват, ударил в район сердца.
– Раз, два, три, четыре… – отсчитываю нажатия.
– С чего же ты, полковник, мучаешь его? – сетовал тот стрелец, который первым определил смерть своего побратима.
Я слушал лишь краем уха. Некогда мне на их вопросы отвечать! После тридцати нажатий и искусственного дыхания сердце не запустилось. Я повторил процедуру.
– Пальцы на жилу шейную положите кто-нибудь! Как забьётся жила – мне сказать! – приказывал я, продолжая совершать реанимационные мероприятия.
– Так стучит жила! Богу слава, стучит! – удивлённо сказал стрелец, который приложил даже не пальцы, а всю руку на шею стрельцу. – Чай ожил!
И тут безжизненные глаза бывшего мертвеца стали шальными. Зрачки стрельца бегали туда и сюда, он явно не понимал, что с ним происходит. Да никто не понимал, кроме меня.
– Нынче жить должен! – сказал я, слезая со стрельца и усаживаясь прямо на брусчатку.
Нет, не физически мне было сейчас тяжело, морально. Хотя, конечно, реанимация вручную, особенно, если долгая – это почти тренировка в спортзале.
– Что иные раненые? – спросил я.
– Живы будут. За лекарем-немцем ужо послали, – отвечал мне стоящий неподалёку дядька Никонор.
– Хто ж ты такой, Егорка? – прошептал дядька.