Денис Старый – Ревизия (страница 11)

Сквозь хаос прорезался четкий, ритмичный лязг. Это суворовцы — моя Особая рота почетного караула — действуя слаженно и жестко, начали оттеснять беснующуюся пехоту, беря плывущие сани в стальное кольцо оцепления. Они прорубали коридор к парадным дверям.

Как только сани плавно опустили на каменные плиты перед крыльцом, я позволил себе медленно, не теряя достоинства, опуститься на бархатные подушки. Я прикрыл глаза, концентрируясь лишь на том, чтобы не потерять сознание прямо здесь, на ступенях.

Теперь предстоял финальный аккорд.

Я заставил себя открыть глаза. Оперся на борт саней. Встал. Отстранил руку бросившегося на помощь охранника. Тяжело, но твердо перешагнул через борт.

И самолично, печатая шаг, вошел в высокие парадные двери Зимнего дворца.

Тяжелые дубовые створки с глухим стуком захлопнулись за моей спиной, отсекая рев толпы, морозный ветер и необходимость играть роль всесильного бога.

Здесь, в полумраке дворцового холла, натянутая до предела струна лопнула. Зрение моментально сузилось до темной точки. Ноги превратились в вату.

Я обмяк и беззвучно рухнул вниз — прямо в вовремя подставленные руки бледного генерала Матюшкина и подскочившего майора Салтыкова.

Сознания не потерял, хотя оно и было мутным, словно бы в замедленном фильме, пленку которого еще и зажевало, ну или носитель стал подвигать. То отчетливо слышал, то рваные звуки проникали в мозг. То видел, словно бы ничего и не изменилось, то как будто на глаза накладывали чуть просвечивающуюся повязку.

Гвардейцы подхватили меня под руки с двух сторон.

— Дорогу! Расступись!! — рявкнул генерал Матюшкин, да так, что я мог бы удивиться, если бы только не отвлекался на собственное состояние.

Гвардейцы, сопровождавшие нас, лязгая амуницией, врезались в толпу придворных, расчищая путь. Они просто грубо, плечами и прикладами, оттесняли разодетых вельмож, которые вновь, как жирные тараканы на кухне, почуявшие крошки, выползли из своих нор и бродили по коридорам Зимнего дворца в поисках неизвестно чего. Точнее, в поисках власти.

Я плыл в этом коридоре из лиц и мундиров на грани беспамятства. И лишь когда моя спина коснулась мягких перин, я позволил себе роскошь окончательно отключиться.

…Вынырнул я из темноты от резких голосов за дверью.

— Никого не пущать! Приказ государя! — требовательным, железобетонным тоном рубил генерал-майор Матюшкин.

— Нас — можно! Мы — семья! Император уже как двенадцать часов спит — это был голос моей старшей дочери, Анны. Откуда только в этой девчонке взялось столько грозной, повелительной стали? — С нами законный наследник российского престола! Мы должны быть у ложа императора, что бы там ни происходило!

— Да! — звонко выкрикнул мой внук, великий князь Петр Алексеевич. На последнем слове его детский голосок дал петуха, сорвавшись на визг, выдавая отчаянный страх мальчишки.

Я с трудом разлепил тяжелые веки. В спальне пахло ладаном, камфорой и чем-то кислым.

— Пустите… — прохрипел я.

Надо мной, низко склонившись, нависал лейб-медик Лаврентий Блюментрост. Одной рукой он сжимал мое запястье, отсчитывая удары пульса, в другой держал склянку. Тут же, в красном углу, под тускло мерцающими золотом царскими иконами, истово отбивал поклоны и шептал молитвы Феофан Прокопович.

Я словно совершил временную петлю, вернувшись в ту самую точку, в которой очнулся несколько дней назад, впервые попав в это тело. Да, декорации те же, но был существенный нюанс…

Тело отзывалось тупой, ноющей болью. Я понимал, что словил жесточайшее переутомление. Резкое падение на дно саней, дикий выброс адреналина, холод — всё это спровоцировало новый приступ. А еще я чувствовал жгучую резь внизу живота. Видимо, во время той тряски катетер, с помощью которого я только и мог мочиться, вышел, и пока я спал в беспамятстве, Блюментросту пришлось вставлять эту металлическую трубку заново. Пытка, врагу не пожелаешь. Но… я не помню. Спал? Наркоз? Второе точно нет.

Двери распахнулись.

— Батюшка!!

Казалось, с абсолютно искренними, а не наигранными слезами к моей кровати рванула Елизавета. Моя прекрасная молодая златовласка с размаху рухнула на колени перед ложем, уткнувшись мокрым лицом в свежие, накрахмаленные простыни, судорожно целуя край моего одеяла.

— Подойди ко мне, Петруша, — спокойно сказал я, властно выдергивая правую руку из цепкого захвата медика.

Мальчишка робко приблизился. Я положил тяжелую ладонь на его светлую голову, погладил. Наследник пытался держаться молодцом, старался казаться мужчиной, хотя его мальчишечьи глаза блестели от непролитых слез. Но он, в отличие от остальных, не рыдал навзрыд, как Елизавета, не всхлипывал громко, как вошедшая следом Анна, и не утыкался в кружевной платок, нервно подергивая худенькими плечиками, как его старшая сестра, великая княжна Наталья Алексеевна. Лишь одинокие слезы, тихие. Наверняка, он даже и не понимает, почему и зачем плачет. Не думаю, что я стал для него дорог. Рано… Это защита организма.

— Уроки выучил? — неожиданно для всех, разрушая пафос момента, спросил я.

Вопрос прозвучал настолько дико и неуместно в атмосфере всеобщей скорби и ожидания смерти, что повисла секундная тишина.

— Я?.. — растерянно хлопнул ресницами мальчишка.

— Ну не я же, — я позволил себе слабую, но искреннюю усмешку. — Я свои науки уже усвоил. Практику сдаю. А вот я бы хотел, чтобы мой наследник познавал науки получше своего деда. Тебе империю принимать.

— Господин медикус, — вдруг раздался холодный, совсем не детский голос.

Удивительно, но в этом сонме плачущих женщин первой взяла себя в руки Наталья Алексеевна. Она опустила платок и посмотрела на врача требовательным, жестким взглядом.

— Что скажете по самочувствию Его Величества? Каков прогноз?

Блюментрост замялся. Прежде чем ответить, он почему-то бросил быстрый, нервный взгляд на стоящую на коленях Елизавету. И тут произошло то, что заставило меня внутренне усмехнуться. Елизавета, уловив этот взгляд, мгновенно прекратила рыдания — словно кто-то повернул выключатель. Это красноречиво выдало долю артистизма в ее истерике. Она подняла голову и посмотрела на Наталью Алексеевну так тяжело и злобно, что стало ясно: тетка и племянница на дух друг друга не переносят, считая друг друга политическими соперницами.

М-да… Клубок змей. И в этом террариуме противоречий мне предстоит создать хотя бы иллюзию нормальных, рабочих семейных отношений. Если они перегрызут друг другу глотки, как только я закрою глаза, всё, что я задумал, рухнет.

Но я не отступлюсь.

Тем более, дней через десять сюда должны привезти еще одну фигуру этой сложной партии — Евдокию Лопухину. Мою… точнее, Петра первую жену. Я приказал вытащить ее из Суздальского монастыря, который мало чем отличается от тюрьмы. Я понятия не имел, что буду с ней делать, но держать бывшую царицу, бабку наследника престола в каменном мешке накануне больших реформ — политическая глупость. Оппозиция всё равно сделает из нее мученицу. Пусть лучше будет на виду.

Хотя допускать ее к себе я категорически не хотел.

Стоило мне только подумать о ней, как по позвоночнику скользнул липкий, иррациональный холодок. Меня разбирал почти животный страх. Это были эманации чувств, фантомные боли старого Петра. Тот ужас, то отвращение и тяжесть, которые испытывал реальный Петр Великий к своей первой, постылой жене, въелись в нейронные связи этого мозга так глубоко, что даже мое современное сознание не могло до конца подавить эту чужую, древнюю панику.

— Жить буду, Блюментрост? — я перевел взгляд на лекаря, прерывая затянувшуюся паузу и возвращая себе контроль над ситуацией. — Говори при всех. Я еще не закончил дела.

— Я не видеть прямой угрозы для жизни, Ваше Величество, — Блюментрост осторожно подбирал русские слова, пряча глаза. — Сильнейшее переутомление. Выходить на мороз было слишком рано. А стоять на ногах так долго… организмус не выдержал.

И с этим медицинским заключением я был абсолютно согласен. Лекарь с поклоном поднес мне серебряный кубок с какой-то мутной, вонючей жидкостью. Я уже употреблял это варево раньше: на вкус — концентрированный шиповник, что-то елово-хвойное, кисленькое и вяжущее, но пахнущее скверно. Судя по всему, состав был интуитивно подобран так, чтобы служить мощнейшей витаминной бомбой.

Но пить я не спешил. Я кивнул гвардейцу, стоявшему у изголовья. Тот молча шагнул вперед, взял кубок из рук опешившего лекаря и сделал хороший, полновесный глоток. Подождал несколько секунд, прислушиваясь к себе, и лишь затем передал сосуд мне.

Блюментрост мучительно поморщился, оскорбленный таким явным недоверием к его врачебной клятве. Но я не читал на его лице ни животного страха, ни паники — ничего из того, что выдало бы отравителя. Лекарь просто злился. Злился на то, что теперь в его лаборатории днюет и ночует как минимум один вооруженный до зубов гвардеец, который буквально дышит ему в затылок, заглядывает в каждую ступку и дотошно выспрашивает, что за порошок медик сыплет в государево зелье.

Но не стоит пренебрегать безопасностью. И сегодняшние события, или…

— Бам! — словно бы почуяв мой интерес, часы отбили полночь.

Я залпом выпил кислятину и вытер губы тыльной стороной ладони, думая о том, что работаю по большей части ночью, никак в режим не войду.