Денис Старый – Промышленная революция (страница 6)

Я встал из-за стола и подошел к предмету, который вызывал у сановников не меньше трепета, чем плаха. Ученическая доска.

— Итак, господа, начнем мы с вами с самого простого, — произнес я. — Хотя в нашем деле это зачастую самое главное. Нужно уметь находить корень сложности. Или, как мы теперь будем это называть, выявлять и структурировать проблему.

Я резко развернул к ним черную ученическую доску. Доску, к слову, сделали из рук вон плохо — наспех сколоченные доски покрасили какой-то дрянью, так что мел крошился, а стирать его приходилось с большим напряжением сил. Но какую уж успели сделать мастера здесь, в условиях зимы, так еще и во дворце, куда тащить столярные инструменты было не принято.

Я немного покуражился. Взял кусок мела и под напряженными взглядами министров нарисовал на черном фоне угловатую рыбью голову. Мел противно скрипнул.

— Есть скелет рыбы, — спокойным, менторским тоном, как добрый учитель (пока еще добрый), начал я. — Вы все его видели, когда изволили кушать щуку или осетра. Голова, — я постучал мелом по рисунку, — это та самая главная проблема, та сложность, которая прямо сейчас стоит перед вами. А от хребта отходят кости. Допустим, сегодня мы препарируем флот…

Я начал чертить от головы длинную горизонтальную линию хребта, пририсовывая к ней косые «ребра». Диаграмма Исикавы. Знаменитый «рыбий скелет». Я сам всегда пользовался этим инструментом, когда проблема не укладывалась в голове, начинала ветвиться, и нужно было ее жестко визуализировать. Мне это помогало. Должно помочь и им.

— На крупных костях мы пишем главные причины, порождающие проблему в голове рыбы. На мелких косточках — причины этих причин. И так до тех пор, пока не доберемся до самой сути, которую можно исправить одним указом. Зарисовывайте, господа. Думайте. Ищите кости.

Признаться, прошло всего полчаса, а я уже дьявольски устал.

Это только кажется тем, кто никогда не работал с аудиторией, в школе или в университете, что нет ничего проще: если ты сам знаешь предмет, просто выйди и донеси его до учеников. Черта с два. Главное — удержать дисциплину, сфокусировать их внимание, создать саму атмосферу обучения. Если этой атмосферы нет, никакая, даже самая гениальная информация не уляжется в головы. Ни детям, ни уж тем более этим прожженным, состоявшимся, облеченным колоссальной властью мужам.

Они сидели напротив меня, склонившись над столами. Потели, сопели, важно надували щеки, ломали с непривычки грифели карандашей, вычерчивая ту самую диаграмму Исикавы.

Я медленно шел вдоль стола. Картина была абсолютно сюрреалистичной. Полный когнитивный диссонанс. Высший свет империи напрягался из последних сил, чертя палочки, а я, самодержец всероссийский, расхаживал у них за спинами, заглядывая через плечо, как заправский гувернер, проверяя, что у кого получается.

— Христофор Антонович, — обратился я к Миниху, остановившись позади его массивной фигуры. — Я смотрю, что «рыбий скелет» у вас уже начерчен весьма основательно. Какие сложности второго плана для нашего флота вы выявили?

Миних, услышав свое имя, рефлекторно начал подниматься со стула, вытягиваясь во фрунт.

— Сидите, сидите, — махнул я рукой, придавливая его авторитетом к месту.

Я склонился над его листом. И, должен признаться, был искренне удивлен. Из всех присутствующих именно фельдмаршал Миних, этот суровый вояка, но и талантливый инженер, оказался человеком с самым структурным мышлением. Его работа мне понравилась больше всего.

Он не стал писать общие фразы про «волю Божью» или «нехватку удачи». На его косых линиях-костях четким, рубленым почерком были обозначены абсолютно конкретные системные провалы. На мой взгляд, он блестяще определил кадровый вопрос: острейшая нехватка квалифицированных офицеров, из-за чего и проистекает полный беспорядок в личном составе матросов. Отдельной «костью» он выделил отсутствие регулярных боевых и учебных выходов в море — флот гниет у причалов. Ниже шли перебои с целевым финансированием, отсутствие системы принудительной просушки корабельного дуба…

Он начертил почти всё то же самое, что начертил бы на его месте я сам.

Я выпрямился, окинув взглядом остальных «учеников», которые всё еще пыхтели над своими листами, и позволил себе скупую, удовлетворенную улыбку. Из этих людей всё-таки выйдет толк.

— Я со всем соглашусь, Христофор Антонович. Блестящий анализ, — кивнул я Миниху, и старый служака, не привыкший к похвалам за «бумажную» работу, слегка выпятил грудь.

Некоторое время занятия мы потратили на то, чтобы разобрать эту проблему уже коллективно. Министры, поначалу скрипевшие зубами, постепенно втягивались в процесс. В них просыпался азарт. Когда ты визуализируешь врага — а системный кризис это страшнейший враг — с ним становится интереснее бороться.

Плохо, конечно, что на этом импровизированном мозговом штурме не было ни одного представителя от самого флота. Надо было, конечно, выдернуть кого-то из адмиралтейских военачальников и приучать к подобному системному делу именно их. По-хорошему, здесь должен был сидеть сам генерал-адмирал Федор Матвеевич Апраксин.

Вот только Апраксин внезапно и очень «удачно» заболел. И, как мне докладывала Тайная канцелярия, заболел вполне серьезно — прихватило сердце. Неудивительно. Распереживался, старый лис, от того, с каким пугающим, совершенно не свойственным прежнему царю, в его позднейшем, проявлении, методичным вниманием я начал вникать в дела флота. После моей недавней поездки в Кронштадт, где я навел шороху, затребовал реальные списки и пообещал все кары небесные как тем, кто там присутствовал, так и тем, кто уклонился, у генерал-адмирала и случился приступ.

По-человечески старика было жаль. Но во мне сейчас говорил не человек, а антикризисный менеджер. Даже если у Апраксина действительно больное сердце — разве это повод умалчивать о катастрофическом состоянии кораблей? Нет. Логика управления безжалостна: если руководитель не тянет нагрузку, стоит сделать так, чтобы во главе русского флота стоял человек с чуть более здоровым мотором в груди. Кадровые перестановки не просто назрели, они уже перезрели и начали гнить.

Я хлопнул ладонью по столу, обрывая гул голосов. Обсуждение проблемы превращалось в многоголосый хор. Но все мигом примолкли

— А теперь, когда проблему, сложности, выявили, наметили, что нужно решить для достижения цели, поговорим, как ее достигать, — сказал я.

После стер, не без труда, рыбий скелет и стал рисовать вторую часть урока. Скоро я отложил мел, отряхнул пальцы и медленно повернулся к ним.

На доске за моей спиной были нарисованы три квадрата, соединенные стрелками. И всё.

— Вы привыкли управлять так, ну или как Бог на душу положит, — я нарушил тишину, и мой голос эхом отскочил от сводчатого потолка. Я ткнул пальцем в первый квадрат. — Государь изволил выдать казну и повелел: «Построить верфь».

Я провел указкой ко второму квадрату.

— Здесь сидит президент Коллегии. Он берет деньги, часть кладет себе в карман — «на представительские расходы», часть спускает вниз. И говорит: «Стройте, ибо государь повелел».

Конец указки ударил в третий квадрат.

— А здесь сидит голова артели строительной. Который такоже ворует, потом нанимает пьяных мужиков, и через год вместо верфи мы имеем гнилой сарай и слезную челобитную: «Государь, денег не хватило, воля Божья, штормом смыло». Так?

Остерман тонко кашлянул. Миних помрачнел, но кивнул. Бестужев отвел взгляд. Знают они прекрасно, что так оно и делается. И не со зла даже и воруют вроде бы и мало, ибо где много, там даже волю государя не спускают ниже, забирают в наглую все себе. И вот… у новехенького, но уже у разбитого корыта.

— С этого дня, — я шагнул к столу, нависая над ними, — старый мир закончился. То, что я сейчас вам объясню, в будущем назовут «управлением по целям». А для вас это будет… — я усмехнулся, — «Правило четырех гвоздей».

Я снова повернулся к доске и размашисто написал цифру «1».

— Гвоздь первый. Точность. Антон Мануилович, — я резко посмотрел на Девиера. — Если я прикажу тебе: «Наведи порядок в Петербурге», это хороший приказ?

Девиер вскочил:

— Так точно, Ваше Императорское Величество! Будет исполнено!

— Садись. Это дурной приказ, — холодно отрезал я. Девиер рухнул обратно, растерянно моргая. — Потому что для тебя «порядок» — это когда на улицах не режут. Для купца «порядок» — когда мостовая метенная, или к складу проехать можно, мусора нет. А для меня это просто пустой звук. Приказ должен быть измерим. Не «навести порядок», а «сократить число грабежей на треть к Рождеству» или «вымостить три проспекта до первых холодов». У цели должно быть лицо. И так вы повинны приказывать своим людям, дабы осязаемо, проверить можно было и понятно, что делать.

Я написал цифру «2».

— Гвоздь второй. Мерило. Как мы поймем, что дело сделано?

Я посмотрел на Миниха.

— Христофор Антонович, вы просите сто тысяч рублей на фортецию, али на дамбу в Петербурге. Вы отчитываетесь рублями. Мне плевать на рубли. Рубли можно украсть, списать, сжечь. Отныне мерило исполнения — это не потраченная казна. Это число уложенных камней. Число отлитых пушек. Глубина рва в саженях. Вы отчитываетесь передо мной только готовым результатом, который можно потрогать руками. Нет результата — деньги считаются украденными. Со всеми вытекающими, хоть бы и до плахи.