Денис Старый – Промышленная революция (страница 3)

Анна Петровна приоткрыла было рот, собираясь что-то спросить, но благоразумно передумала. Приняла безопасную позицию слушательницы. Но в этом узком коллективе точно была особа, которая не преминет ударить прямо в лоб.

— Батюшка, — Елизавета не заставила себя долго ждать, дерзко вскинув подбородок. — А нам пора уже Марию Дмитриевну Кантемир называть мамой?

«Вот же курва златовласая!» — мысленно ахнул я от такой прямолинейности. Ей палец в рот не клади — откусит по локоть. Впрочем, гены брали свое.

— Нет, — отрезал я, глядя ей прямо в глаза. — И вы должны твердо знать: мать у вас одна. А мои с ней отношения касаются вас в наименьшей степени. Я буду против вашего общения с Екатериной лишь в одном случае — если узнаю, что вы вместе чините супротив меня и державы моей зло. До этих пор — просто предупреждайте меня о том, что отправляетесь к матери. Особого зла я на нее не держу. И не казнил оттого, что и доброго она мне сделала не мало. Вот… вас сделала мне на потеху. Но рядом со мной ее больше не будет.

Я обвел взглядом притихших детей и внуков, расставляя все точки над «i». Или не все?

— Я побывал там… — я поднял указательный палец, указывая на расписной потолок, подразумевая свой предсмертный бред и то, что скрывалось за гранью. — И я хочу хоть что-то исправить на этом свете. Марию Кантемир я обидел жестоко, как и многих женщин, что имели несчастье быть рядом со мной. Ее — в особенности. Потому она здесь. Потому я пригласил сегодня и Евдокию Лопухину. Но вы должны уяснить главное: ближе вас у меня никого нет и быть не может. Всё, что лежит у вас на сердце, вы должны обсуждать со мной открыто, чтобы между нами не плодилось гнилых недомолвок. А я буду с вами столь откровенен, насколько это не повредит нашей державе.

За столом повисла тишина.

— Батюшка, а когда уже придет ответ от жениха моего саксонского из Франции? — вдруг невинно похлопав пушистыми ресницами, спросила Елизавета.

Я мысленно усмехнулся. Далеко не глупая девочка. Она всё прекрасно поняла, считала мои границы и мгновенно решила увести разговор в другое русло, понимая, что обедать в такой тягостной атмосфере невыносимо.

— Думаю, на днях гонец будет. И ответ будет для тебя одобрительным, — я позволил себе легкую, теплую улыбку. — Такую красавицу, как ты — если француз, конечно, не ведает, какая ты на самом деле невыносимая язва, — любой муж захочет в свой дом забрать.

За столом раздались сдержанные смешки. Улыбнулись все, кроме самой Елизаветы, которая картинно надула губки, хотя в глазах плясали смешинки. Лед тронулся.

Остаток обеда прошел в живой беседе. Мы немного поговорили о науках: я расспрашивал, что хотели бы изучать Петр Алексеевич и Наталья Алексеевна, как они видят свои уроки. А под конец трапезы я обрадовал детей, попутно выстраивая новую государственную рассадку — прямо как на совете директоров.

— Послезавтра будет большой прием. Не пьяная ассамблея, как это бывало всегда, а нечто совершенно иное. Лицо новой империи. И я хотел бы, Лизетка, чтобы ты сплясала русскую. Утрешь нос иностранным послам. А главное — я хочу, чтобы вы все там были.

Я строго посмотрел на наследника:

— Ты, Петр Алексеевич, весь вечер будешь сидеть по правую руку от меня. Анна и Лиза — по левую. Наталья, ты сядешь рядом с братом. Мы — семья. И завтра Двор должен это увидеть.

Все должны видеть семью императора и четкую преемственность наследования Престола. Нельзя допустить череды переворотов, как это было в иной реальности.

Глава 2

Петербург.

8 февраля 1725 года.

Признаться честно, сперва я совершенно недооценивал истинное политическое значение того, чем в эту эпоху является обычный дворцовый бал. Поначалу казалось — ну танцы, ну шумная пирушка, дежурное общение с двором. Но, поразмыслив, я понял: особенно по нынешним временам это важнейший государственный инструмент.

Бал — это роскошная витрина. Это возможность воочию показать послам и элитам, что царь жив, что я не болею и крепко держу скипетр. Показать, что в императорской семье жизнь налаживается, а во всей огромной империи дела идут вовсе не так уж плохо. И главное — продемонстрировать всем, что я, Петр Алексеевич, нахожусь в здравом уме и лично, полноценно воспитываю наследника Российского престола, своего полного тезку.

Помниться мне из истории, что когда случилась военная трагедия в Цусимском сражении, то, наверное, чтобы перекрыть возмущение от события, русские газеты написали-таки о болезни наследника Престола, Алексея Николаевича. И криков было… Трон и самодержавие тогда сильно стали шататься. Так что кто наследует, будет ли преемственность власти и курса, не окажется ли так, что страну ждут потрясения — это очень важное, вопросы, на которые правители обязана давать четкие ответы.

Когда все эти мысли стройной чередой прокрутились у меня в голове, я внезапно осознал всю колоссальную тяжесть и важность предстоящего события. Тот тон приемов и балов, который я задам прямо сейчас, своими указами, неизбежно станет той самой лакмусовой бумажкой.

Именно по ней будущие историки и потомки станут мерить этот период моего правления. А в том, что мое царствование будут делить на «периоды», я уже не сомневался. Прямо сейчас я запускал слишком много глубинных процессов, чтобы въедливые исследователи из будущего не смогли разглядеть в них новый этап: в чем-то — еще более радикальный, а в чем-то — осознанный откат назад, торможение прежних, слишком уж кровавых реформ.

А ведь это только начало. Будут такие реформы… Вот только освоится, увидеть в системе, что она меня не пожрет, если стану радикально менять жизнь, вот и начну. А пока у меня только утвержденная уже Рота почетного караула и один телохранитель — вот и все силы, на которые я могу безусловно опираться. Гвардия? Так она показала, что уже продается. Можно и нужно следить за тем, чтобы не нашлось ухаря, который ее купит против меня. Но это не абсолютная защита.

И только что я прикидывал на бумаге, используя труд сразу трех писарей, какие еще гвардейские соединения можно и нужно ввести, чтобы старые гвардейцы осознали конкуренцию и больше думали о том, чтобы оставаться элитными войсками, чем об интригах.

Но сейчас я занимался тем, чем никогда ранее в жизни. Я влез в процесс организации массового мероприятия. И не мог поступить иначе. Раз уж Россия меняется, то пусть сразу заложу некоторые особенные изменения, тем более, что как я считал, они не так уж и глубинные и придутся по душе многим придворным.

Я остановился посреди кабинета. Тяжелые шаги стихли.

— «…в наряде своем повинны иметь явную русскость: будь то кокошник шитый, но не диадема и не короной, платок узорчатый, али еще какая вещица, на женщину надетая. Корсеты не обязательны, как и белила, почитай, что и не желательны. Лица же мужского пола повинны явиться строго в мундирах, ежели они служащие в армии или на флоте. Но!» — я поднял палец, чеканя каждое слово. — «Но без пудреных буклей и без нелепых париков!»

В этот раз я диктовал указ не простым писарям, а лично Алексею Бестужеву. Секретарь сидел за дубовым столом в свете подрагивающих свечей, и только скрип его гусиного пера нарушал тишину.

Я специально хотел увидеть его живую реакцию на подобное, весьма нестандартное для «старого» Петра поведение. Поэтому всех штатных писарей я сегодня милостиво отпустил по домам, к семьям. Полагаю, их жены пуще всего на свете ненавидят меня за вечные ночные бдения мужей во дворце.

Впрочем… может быть, наоборот, ставят свечи в храмах и молятся за мое спасение и здравие? Ведь жалование я положил всем писарям отменное. А молодому Луке-Скорняку, самому прозорливому, образованному и быстрому из всей шестерки — так и вовсе выписал оклад как строевому полковнику.

Я сделал долгую, давящую паузу. Заложил руки за спину и в упор посмотрел на склоненную голову Бестужева, давая ему понять: сейчас самое время высказаться. Я проверял его. Хотел услышать, считает ли он вообще правильным то, что я творю с многолетними традициями.

Бестужев замер. Перо остановилось на полуслове, на конце пера набухла черная капля.

— Чего молчишь? — негромко, но требовательно спросил я у своего секретаря.

Алексей медленно отложил перо, аккуратно промокнул чернила песком и поднял на меня умные, цепкие глаза.

— Ваше Императорское Величество… так ведь и сказать супротив нечего, на то воля ваша абсолютная, — мягко начал он, тщательно подбирая слова. — А токмо смею полагать, что по нраву двору придется то, как вы видите в этот раз ассамблею проводить. Пожившие подданные ваши, старики седые, так и вовсе Бога молить будут за такие приемы! Им не по нраву жмущие одежи европейские.

Бестужев позволил себе скупую, понимающую улыбку:

— Здоровье-то у них уже не то, государь. Как бывало, что целыми штофами водку жрать по принуждению да отплясывать до утра — они уже не могут. У кого ноги пухнут, у кого поясницу ломотой схватывает, а иные, наплясавшись, потом неделями сердцем маются да кровью харкают.

Я молча кивнул, глядя на огонек свечи. Да, я и сам так думал. Чего греха таить — знаменитое самодурство исторического Петра Великого, его маниакальное требование, чтобы на ассамблеях все до единого были мертвецки пьяными, да еще и отплясывали до седьмого пота, было не чем иным, как изощренной, садистской пыткой для старых придворных.