Денис Старый – Потешный полк (страница 3)

— Ты уверена, что царевна не ела со вчерашнего обеда? — спрашивал я Анну.

— Тётки так сказали. Патриарх наложил на неё епитимью, так сказывают, — говорила Анна и одновременно совершала для постороннего глаза совершенно глупые манипуляции.

Как только вывели Василия Голицына, по моей задумке Анна занесла в допросную и хлеб душистый, который только-только вышел из печи, и мясо с ароматными приправами, чтобы даже не столько было вкусно, сколько одуряюще пахло.

— Сахарок же рассыпь немного по столу! — велел я.

И Анна без лишних ужимок повиновалась.

Прежде, чем мы начали допрос наиболее значимых в стрелецком бунте фигурантов, я потрудился кое-что разузнать о них. Тут, конечно, основным моим информатором был шут Игнат. Прозорливее и разумнее его информатора мне и вправду не найти. Да и вообще мудрый мужик. Нужно будет его пристроить.

Так что к приходу Голицына, а уж тем более Софьи Алексеевны, я готовился с особым тщанием. В последнее время Софья Алексеевна всё чаще молилась об одном и том же своём грехе…

Кто-то мог бы подумать, что она отмаливает греховную связь с Василием Голицыным, но это не совсем так. Умная, расчетливая царевна и вовсе считала ненужным лишний раз своему духовнику напоминать о прелюбодеянии.

А замаливала чаще Софья грех чревоугодия. Полюбила она есть. Уже сейчас можно было увидеть, как из невысокой худенькой девочки вырастает ладная толстушка.

А теперь Софья Алексеевна не ела уже сутки. Что ж… Начинался следующий акт допроса. Решающий многое. А еще успеть бы на вечерний урок к государю. У нас тема сегодня: разложение общинного строя и создание первых государств. Ну и чистописание. Подготовил я царю «завитушки да крючечки» попробуем хоть сколько выправить почерк царя.

Дел впереди очень много.

Глава 2

Москва. Кремль

18 мая 1682 года

В чём же заключалась задумка? Очевидно, что голодный человек, даже самый искушённый в интригах и переговорах, обязательно станет теряться, не зная, как вести себя. Одурманивающие ароматы будут сводить с ума. Мысли о еде, как их не гони прочь, настойчиво буду стучаться в голову. Я и собирался давить на эти болевые и уязвимые точки Софьи.

Да с такими ароматами, которые сейчас растекались по помещению, я и сам захочу есть через полчаса. И это после густого какао со сдобой.

— Иди сюда! — сказал я и ухватил Анну за её сарафан.

Наверное, девушка ожидала чего-то другого от меня, но я взял прямо из её рук пышущее ароматом мясо, раз его укусил, схватил сахарный крендель и его тоже быстро умял. Не хватало и мне думать о еде. А похоже рисковал попасться в свою же ловушку.

Анна стояла с разочарованными глазами, словно бы жаждала утишить совсем другой мой аппетит, а потом, присмотревшись ко мне, громко рассмеялась. Так что в какой-то момент мне даже рукой, всё ещё пахнущей мясом, пришлось прикрыть её очаровательный ротик. Руки же девушки были заняты большим подносом.

Ах, как же она облизнулась! В срочном порядке, одновременно со следствием, нужно провентилировать ситуацию с теми девицами из боярских, что нынче на выданье. Как в одном известном анекдоте из будущего: «Жениться вам, барин, надо». Рассчитываю, что влечение к этой девушке — это, прежде всего, влечение ко всем представителям противоположного пола.

Ведь если я влюблен именно Анну — это беда.

Ещё минуты через три ввели царевну Софью Алексеевну. Было видно, что она сменила свою тактику и теперь глядела нарочито приветливо. Я даже был удостоен снисходительной улыбки. Кстати, весьма обворожительной. Было видно, что Софья Алексеевна научилась нравиться мужчинам. Видимо, Василий Васильевич Голицын — неплохой наставник в этом деле.

Может князь и на мнение Софьи повлиял? И теперь у меня будет спокойный разговор с перечислением требований и их принятием царевной?

А потом выражение лица Софьи Алексеевны сменилось. Учуял её носик великолепнейшие ароматы. Узрели её глазки рассыпанный сахарок, будто здесь чаёвничали несколько человек, на столе. Неряшливые люди, ибо рассыпали такой драгоценный продукт, как сахар. Не сдержалась царевна — срочно сглотнула слюну.

— Садись, царевна, негоже мне сидеть в твоём присутствии, а тебе стоять, — сказал я.

— А? Что молвил ты? — растерявшись, спросила Софья Алексеевна.

Стараясь подавить смех, я повторил предложение присесть.

Сработала моя уловка. Теперь любительница вкусно и много поесть будет стараться прогнать мысли о еде из своей головы. Может быть, это и удастся, но сил и времени потратить придётся изрядно.

А это значит, что я могу полностью доминировать в разговоре.

— Выбора у тебя, царевна, не так много. Во-первых, знай: жив Хованский и говорил многое… Да ты и сама можешь догадаться, сколько он ведает, — не желая упускать эффект растерянности царевны, я продолжал нагнетать: — Нарышкины, как те жеребцы, копытом бьют, желают четвертовать тебя принародно. Бояре так не желают… Мыслят, что станем тебе голову сечь. Но сколь же они далече ушли в желаниях своих от Нарышкиных?

— Так невиновна я ни в чём! — выпалила Софья Алексеевна.

Она то и дело сглатывала слюну, и глаза у неё стали шальными, как у того наркомана. Ну так разве же чревоугодник — это в какой-то мере не страдающий аддикцией? Даже мне было слышно, как урчит живот у Софьи Алексеевны.

— Снедать желаешь, царевна? — наверное, даже немного издевательски спрашивал я.

— Желаю! — повелительным тоном сказала Софья Алексеевна. — Повелеваю принесть!

— То быстро… то сейчас же… — встрепенулся и я, будто бы намереваясь давать указание принести еду. — Ты только во всём со мной согласись, а после и кренделей сахарных, и заморскую какаву запьёшь. И мяса сколь угодно, и расстегаи с рыбой… Всего вдоволь принесут.

— Да как смеешь ты, холоп! — взвилась Софья, привстала, даже и нависла над столом.

Серьги её плясали от резкого движения, взор метал молнии.

— Сядь! — взревел я. — По твоей милости кровь православная пролилась, да не каплей — бурными реками. Кабы не я, так и царская кровь пролилась бы. Что же это?

Я пододвинул бумагу со списками людей.

Вновь удалось мне царевну ошарашить. Она смотрела на меня удивлёнными глазами. Как если бы мышь продемонстрировала кунг-фу и надавала по носу коту. Медленно, внимательно глядя на меня, царевна протянула мягкую ручку и взяла бумаги.

Ей было достаточно лишь только взглянуть, что именно я предлагаю ей почитать, чтобы тут же отодвинуть списки подальше.

— То Хованский список составил — тех, кого следовало убить, — после некоторой паузы тихо, не переставая изучать меня, сказала Софья. — Я не ведаю, о сим.

— Хованский жив, царевна! — повторил я. — Не след лжу возводить. Жив и все сказал.

— Так где же он? — строго спросила царевна. — Покажи Тараруя!

Всё-таки Софья постаралась собраться с мыслями. Наверняка, она всё ещё думала о еде, хотя запахи уже постепенно рассеивались. Мысли её должны были наполнять и тревоги о том, почему я вообще имею право на неё кричать — и угрожать, а не угождать. Может быть, строила она теперь в уме планы, как пойдёт жаловаться боярам, что с ней неподобающим образом обращаются?

Ну так пусть пойдёт жаловаться! И тогда никакой сделки быть не может! Казнят Софью Алексеевну — и делу конец. Я же немного погорюю, что не все мои планы реализуются. Да и все… Помер «Максим» да и хрен с ним. Софья тут за Максима сойдет

— Если ты не являешь пред очи мои и бояр Хованского, а они не ведают, что он живой… — наконец-таки Софья догадалась, к чему я клоню. — Ты свою игру вести вздумал?

Впрочем, я только что хотел об этом ей сказать, рассчитывая на то, что она всё ещё недоумевает от происходящего. Но она проявляла немалую прыть в соображении.

— О чём же ты хочешь договориться со мной? — спросила тогда Софья Алексеевна.

А потом она вздрогнула от того, как резко я дважды хлопнул в ладоши.

Аннушка тут же принесла какао и сахарные крендельки.

— В твоём присутствии снедать не стану, — сглотнула слюну Софья, демонстративно отодвинув тарелку с крендельками. — Не гоже царевне с мужем за столом.

Я поднял бровь, но ничего не сказал.

«Так на это же и расчёт, царевна!» — вот что мог бы выкрикнуть я, но сдержался.

Ну, знамо дело, что царевна не будет, в присутствии какого-то холопа, как она, наверняка считает, пихать в себя сахарные крендельки. Она бы это сделала с превеликим удовольствием, но одна или же с Голицыным. Мало того, что я мужчина, а принятие пищи — это некий почти интимный ритуал. Так я же ещё и следователь, перед которым нужно держать фасон.

А теперь, когда уже под самым её носиком ароматы — глиняная кружка с какао, рядом душистые хлебные завитушки, посыпанные, казалось, небрежно порубленным тёмным сахаром…

— У меня есть вот это, — сказал я, придвинув Софье признательные показания Хованского, те самые, что недавно читал Василий Васильевич Голицын.

Софья Алексеевна, разве что иногда коротко косясь на душистые крендели, стала читать. По мере прочитанного, а читала царевна бегло, словно бы по диагонали, крендели и вовсе переставали волновать Софью Алексеевну. Наверное инстинкт самосохранения сильнее, чем тяга к чревоугодию. Ну да я еще не слышал, чтобы умирающий человек устрицами сердечный приступ заедал.

— Эти показания подтверждаются иными. Ведала ли ты, что одна из монахинь Новодевичьего монастыря слушала все твои встречи… — я придвинулся к столу, нахмурился. — ВСЕ, царевна. Разумеешь, какие еще встречи?