Денис Старый – Потешный полк (страница 29)

— Я изучал военное дело европейских держав, но подобного там не встречал, — сказал Фёдор Юрьевич. — Яко ты речешь? Полоса препятствий. Диковенно.

— Воины смогут более выносливыми быть, умелыми, — сказал я, вытирая воду с лица.

Погода не благоволила. Моросил дождь и в целом, было зябко. Июль… А выдался, словно бы сентябрь. Однако подход Ромодановского мне и понравился, и одновременно заставил насторожиться. Казалось, что ни дождь, ни снег с градом не отговорят Федора Юрьевича от инспекции. Словно бы не из этого времени человек, спешит работать.

— Вижу я, что стрельцы и под дождём учения проводят. Так отчего же мы в теремах тёплых сидеть будем? — сказал мне перед выездом Фёдор Юрьевич.

А не станет ли он той занозой, что будет тормозить и стопорить все мои нововведения? Если так, то мне бы хотелось в надсмотрщики заполучить у другого боярина. Такого, который бы днями в кровати нежился да чревоугодничал. А я бы еще, как только получится создать самогонный аппарат, и споил бы боярина.

Но тут был шанс заполучить соратника и союзника. Так что я старался расписывать и свою методику обучения солдат, и в целом, яркое и безоблачное будущее русской армии. И не только армии. У нас впереди экзамен Петра Алексеевича. И я уверен в своем ученике. Ну кроме только что письма.

— Сие великое дело. И узрел я, что неспроста родственник мой Григорий Григорьевич тебя нахваливает. И государь стал более прилежно учиться… — Фёдор Юрьевич направил коня в мою сторону, приблизился.

Стал рассматривать, словно я диво дивное.

— Думать потребно. Вижу я, что ты желаешь соратника во мне узреть. А я здесь, дабы пригляд за тобой учинять. И не токмо за тобой, а и за государем нашим, — откровенно признался Ромодановский.

— А мне скрывать нечего, — сказал я, развёл руками и чуть не упал с лошади.

— Дрянной из тебя наездник, — рассмеялся Фёдор Юрьевич.

Я тоже заулыбался. Наездник из меня не лучший. Но видел бы он, как ещё месяц назад я управлялся с конём. Там вообще стоял бы вопрос, кто с кем управляется. А сейчас Буян как будто принял меня за хозяина.

— Вопрос между нами стоит лукавый. Решить его потребно. Серебра государю на его науки выделили немало. А ты, Егор Иванович, заказы платишь в своей мастерской. Да и у других стрельцов заказываешь немало чего, — взгляд Фёдора Юрьевича Ромодановского был пронзительным, словно бы обличающим меня в воровстве.

— Так отчего же вам, славным князьям Ромодановским, в долю со мной не войти? И разве же я о своём благе забочусь? — отвечал я. — И заказы те на новшества.

— Долю, говоришь? — Фёдор Юрьевич разгладил свои усы.

Вот так оно на Руси бывает. Коли тратишь государственные средства, а при этом не предлагаешь делиться — ты, несомненно, вор. Ну, а если поделишься, так вроде бы и человек честный. Но и я хотел свою шпильку вставить, мокнуть, так сказать, в определенную субстанцию.

— Скажи, Фёдор Юрьевич, а сколь много серебра и поныне выделяется на соколиную охоту? И сколь средств идёт на то, кабы содержать соколов да приумножать их число? — вот и я пошёл в атаку.

Ромодановский задумался. Нахмурил брови и смотрел на меня поистине тигриным взглядом.

Ещё с не так-то давно ушедших времён Алексея Михайловича на соколиную охоту и поддержание некоторых охотничьих угодий уходили просто колоссальные средства. Хоть бюджета не было, но на эти нужды в казне всегда были отложены деньги.

Причём выходило так, что деньги откладывались каждый год, а при этом охота уже как года три не случалась. Фёдору Алексеевичу с его больными ногами было не до охоты.

Игнат рассказывал, что изредка выезжал и этот болезненный государь. Соколиная охота была своего рода ритуалом русских царей. И Федор Алексеевич выезжал лишь подышать свежим воздухом, но и потратить казённые средства.

Ведь царский выезд на охоту — это не просто, когда собрались двадцать, да хоть бы и сто человек, не сели верхом на лошадей и не поскакали в лес. Это ритуал с выездом чуть ли не под тысячу человек, а, возможно, и больше. С остановками, с оплатой работы сотен загонщиков и сокольничих, с пирами.

Я не знаю точных цифр, но по тому описанию, которое у меня имеется, примерно могу сказать: один такой выезд обходится казне примерно столько, сколько могло бы стоить вооружить, обучить и прокормить целый год добротный полк иноземного строя. Причём, это по моим меркам, когда и должна быть лучшая организация и довольствие побольше, следовательно дороже обходится полк.

— Давай договариваться, боярин. Я тебе, как на духу, поведаю всё то, к чему стремлюсь. Ну а ты государевы приказы передавать в Думу будешь, — сказал я. — Ну коли не устыдишься сесть со мной за один стол, так я всё и обскажу тебе. Великая Россия, империя — то, к чему я бы стремился.

— Империя? Белены ты не объелси? — усмехнулся боярин, но когда увидел мой серьезный настрой, то убрал свою ухмылку.

К моему искреннему удивлению Фёдор Юрьевич Ромодановский не стал местничать, а присел вместе со мной за стол. Да, он сидел во главе этого стола, и стул у боярина был куда как больше, чем тот, на котором я сидел. Да я вовсе сидел на лавке. Но мне отнюдь не принципиально возглавлять стол. Мне важнее, чтобы за этим столом вопросы решались.

— Мудрёно… занятно… сложно… добро… — говорил Ромодановский, рассматривая предложенные ему бумаги.

Написал-то я их самостоятельно, своей орфографией, но вот пришлось отдать дьякам, чтобы они переписали по нынешним правилам русского языка.

Сами-то дьяки очень быстро переучиваются писать по новым правилам. Причём настолько быстро, что я в этом почти не участвую. Лишь передал описанные мной правила, из того, что вспомнил из школьной программы русского языка.

Думал даже организовать что-то вроде семинара. А тут оказывается, что дьяки между собой договорились и сами изучают. Потом экзамен проведу среди них. И пусть начинают переучивать мальцов на новый лад.

Я заметил, что у людей этого времени феноменально развита память. Может, это связано с тем, что у них незасорённые умы, что нет необходимости держать в голове просто колоссальное количество информации, как это происходит в будущем. Но, тем не менее, те, кто уже освоил элементарную грамоту и счёт, иные знания впитывают, как раскалённые пески пустыни могут впитывать воду.

— Медку не желаешь, боярин? С моей пасеки, — сказал я примерно через полчаса, как Ромодановский нырнул с головой в бумаги и так и не хотел из них выныривать.

— С твоей чего? — спросил Фёдор Юрьевич.

— Пасеки, — улыбнувшись, сказал я. — Аккурат поутру пчелиные соты собрали и прогнали через медогонку. Знатный мёд вышел.

Ромодановский смотрел на меня, будто я только что резко перешёл на экзотический иностранный язык.

— А вот это, что нынче я сказал, подарком моим будет тебе и всему роду вашему. Отведай мёда, и коли не стомился, так пойдём, покажу сей дар мой. Но сразу обскажу, что об этих подарках не стоит всем ведать. Сперва серебра вдоволь заработаем, — сказал я.

Мы находились в бывшем охотничьем домике царя Алексея Михайловича. Теперь это дом мой. И вокруг дома строится забор. Здесь усадьба моя небольшого поместья, дарованного государем из собственных активов.

Здесь же, в одной из конюшен, были организованы сразу две мастерских, куда я хотел привести своего гостя и куратора. В одной части конюшни была кузнечная мастерская. Я бы даже хотел её назвать механической. Однако до такого многообещающего названия кузница не доросла. Ещё не дала ни одного толкового механизма. Если не считать двух медогонок, которые, впрочем, по большей части были сделаны из дерева, даже шестерёнки.

Но сейчас мастерская как раз работала над тем, чтобы эти самые шестерёнки как-то выпилить, как-то примостить вместо деревянных, чтобы мёд производить не «как-то», а вполне себе нормальным промышленным образом.

И тут же, но с другого конца, была мастерская плотницкая. В основном здесь занимались тем, что выпиливали двенадцатирамочные ульи для пчёл.

— Пахомка, о ну принеси рамку с сотами! — повелел я старшему сыну плотника.

Смышлёный мальчишка. Правда, всё норовит попасть в скором времени в набираемый первый потешный полк в три сотни отроков. А я вот думаю, что если этого парня обучить как следует, то вполне можно рассчитывать на появление в России инженера Пахома.

Уже скоро я держал в руках рамку. Передал её Ромодановскому. Он пофыркал, помычал, покрутил. Продел в соты свой палец, облизал его. Ну, никакого этикета!

А потом я забрал рамку, вставил её в секцию в медогонке. И стал крутить центрифугу. Далеко не сразу, но небольшой ручеёк мёда стал по желобку стекать в глиняную миску.

— Вот так сие и происходит. И ты же видишь, боярин, что и воск тут есть. Остаётся поселить пчелиную семью в такой домик. О том, как за пчёлами ухаживать, у меня и трактат имеется. И на словах поделюсь, — сказал я и стал ждать реакцию Ромодановского.

На самом деле, для этих времён технология пчеловодства — это не просто передовое производство мёда и пчелиных продуктов. Я бы сравнил такой бизнес с нефтяным в будущем.

Сладости любят все. Единственная сладость, которая доступна большинству русских людей, — мёд. Причём это лакомство доступно далеко не каждый день, если только не боярам. Я не говорю и про свечи, которые непременно делаются из воска.