Денис Старый – Потешный полк (страница 19)

Но она быстро опомнилась. Верно решила, что я вряд ли пришёл набирать еду. Остановилась, развернулась ко мне и внимательно посмотрела.

В это время я осматривал кухню: каких-то следов преступления здесь не было.

— Кто передавал еду Анне? — строго спросил я.

— Так я и передавала, — растерянно ответила женщина. — Анна пришла, приговаривала, что не успела своему касатику… тебе, стало быть, Егор Иванович, сготовить трапезу.

Получалось, что о нашей связи с Анной знает уже вся кремлёвская кухня. Придётся считать, что об этом знают все. А это — проблема. Живу, получается, в блуде.

На подобные шалости могут закрывать глаза, но ими же можно и воспользоваться против меня. Всё зависит от того, как повернуть информацию и какие цели при этом преследовать.

— Кто ещё был на кухне? Когда стало известно, что еда эта… — я указал на горшки и поднос с кренделями. — Кому она доставалась?

— Так никого и не было. Окромя токмо Марьи Матвеевны, — пожав плечами, отвечала женщина.

— Кто такая? — продолжал я, так сказать, допрос.

— Да как же ты не ведаешь? Жена она стряпчего у Крюка, — сказала женщина. — Больш за него, за мужа свого, властвует над нами.

И у меня всё срослось. Ну, или почти всё; оставалось лишь выяснить, по чьей инициативе решила меня отравить: своей ли или стряпчего. Впрочем, это не так и важно.

Тем более, если стряпчий собрался куда-то бежать, то он уже в курсе того, что произошло. Думаю, побег этого деятеля связан не только с попыткой укрыться от правосудия за отравление. Мои слова о возможном соучастии в бунте вполне могли послужить поводом для бегства. Обещал же, что добьюсь казни стряпчего. А я пока что никогда слова своего не нарушал. Да и репутация «кровавого полковника» о многом говорила.

Однако обвинения, похоже, будут другими.

— Анна не для меня еду брала. Эта снедь была для Петра Алексеевича, — сообщил я, внимательно глядя на стряпуху.

От моих слов её реакция сильно не изменилась. Значит, по всей видимости, она не причастна и не понимает, что здесь происходит.

Женщина показалась мне добродушной и простой. Аннушка не раз говорила, что на кухне есть добрые люди, которые её подкармливали. Порой Настасья, хозяйка, могла морить Анну голодом, и тогда другие помогали ей.

Я резко развернулся и пошёл в крыло царских палат, где жил государь. Там же и комнаты стряпчего. Этот, что «у крюка» должен быть всегда под рукой у царственной семьи.

Так что вначале я пошел туда. Посмотреть, что к чему и… Добавить доказательств вины стряпчего, на всякий случай.

— Ждите! — сказал я стрельцам.

Нечего им смотреть на то, что я умею вскрывать проволокой замки. Мало ли какие слухи пойдут.

Замок и не был закрыт. Сильно, видимо, спешили.

Зашел в комнату, где жил сам стряпчий. Мда… вещи разбросаны, отрезы тканей, разбитые кувшины. Я прошелся. Мало ли… Вдруг бы золотишко какое нашел. Уверен, что у того, кто регулирует быт царей, питание, одежду, всегда найдется кубышка с драгоценностями. Нет. Не было.

Брать даже шелк, и такой рулон валялся, я не стал. Не золото, в сумку не спрячешь. А вот стеклянную мензурку я подкинул. Пустую, но словно бы ею пользовались только что.

Так себе доказательство. Но хотя бы… Ведь стеклянные мензурки не так уж и распространены. И чаще всего именно лекарства в них, ну или яд. Больше ничего не наливают. Кельнская вода, духи, вроде бы вообще не распространены.

— Вперед! — уже через пять минут приказал я стрельцам.

И мы пошли к государю.

— С чего ты тут обретаешься? — спросил меня сотник одного из полков иноземного строя, останавливая на подходе к царским комнатам.

— Государя отравить хотели, — ответил я. — Треба предупредить и усилить охрану.

— Куда же усилить, ежели с ним Волат-Гора, — усмехнулся сотник.

— Го-су-да-ря отравить желали! — чеканя каждое слово, сказал я.

Сотник резко переменился в лице, подошёл ближе и положил руку на эфес шпаги.

— Кто? С чего решил? — требовательно спрашивал он.

— Не тебе меня спрашивать, — резко отвечал я. — Рында государева тут? Тут Гора?

— Так и есть. Этой ночью тут. Сторожит, — сбавив тон, отвечал сотник.

Хорошо, что Гора был в Кремле. Когда я сюда вернулся, не было возможности и времени узнать это. Но предположить можно было: в последнее время он всё чаще не отходил от Петра Алексеевича и даже получил себе спальное место в небольшой комнате рядом с царской спальней.

— Веди до государя! — потребовал я.

— Так нельзя, — уже чуть растерявшись, отвечал сотник. — Ты бы испросил дозволения

Этот командир не был в моём подчинении. По крайней мере, сейчас. Но я помнил его. Во время бунта он был одним из тех, кто незамедлительно пришёл в Кремль. Ссориться с человеком, преданным Петру Алексеевичу, к которому и я намеревался быть верным, не хочется.

Тем не менее…

— Сотник, веди до государя! Я наставник его и мне вход в палаты дозволен. А коль не сделаешь этого, — я посмотрел на пятерых человек, стоявших за спиной сотника, — то поломаю тебя и твоих людей здесь же.

— Что здесь такое? — прозвучал раскат грома.

Так спросил Гора.

— Веди меня до государя, отравить его хотели! — обратился я к охраннику Петра Алексеевича, который находился в моём подчинении и в моём полку.

Гора кивнул и с подловатой улыбкой посмотрел на сотника и его людей.

— Не серчай, Демид. Полковник до государя дороже и вернее, чем кто бы то ни был. Забыл, что это он бунтовщиков первым гнал? — пробасил Гора.

— Поднимай сотник Юрия Михайловича Долгорукова, — потребовал я.

Командир медлил, и в какой-то мере это было правильно: он не мой подчинённый. Но если прозвучало о попытке отравления государя, сотник должен был действовать немедленно и отправить за Долгоруковым.

В Боярской Думе и возле трона не только шли бои за власть. Бывали и соглашения. Что делать с Юрием Михайловичем Долгоруковым, который в начале бунта был главой стрелецких приказов, но явно сплоховал в должности? Нашли решение. Никто не хотел ссориться с Долгоруковыми. Они так или иначе, но род боярский, княжеский, знатный и богатый. Так что Юрия Михайловича и назначили комендантом-каштеляном Кремля. Если что случается, то расследовать должен он.

— Ваше Величество, я намерен взять вас под плотную защиту, — говорил я взбудораженному юному царю, когда вошел в покои Петра.

Пётр Алексеевич стоял напротив меня в рубашке и накинутом халате. Глаза его были шальные и испуганные. Ночной взлом в царские покои — вещь исключительная.

Но мне нужна была и такая реакция. Только бы не переборщить и не вызвать падучую.

Уже разнеслось по всему Кремлю, что государя пытались отравить. Я посылал своих стрельцов сообщать об этом всем встречным и не сразу понял, что в деле была замешана всего одна женщина — кухарка. Она так быстро понесла новости, что я бы подумал, а точно ли Попов изобрел радио. Или Кухарка сделала объявление по всему Кремлю.

— Да как посмел ты, полковник? — в царскую спальню влетела разъярённая царица.

Она была необычайно красива. Понимаю, почему Алексей Михайлович попал в её чары. А если учесть, какой Наталья Кирилловна, в девичьи Нарышкина, могла быть лет десять назад… Ух! Огонь женщина!

— Ваше Величество, — обратился я к царице, и от такого обращения она растерялась.

Пусть растерянность была краткой, но это охладило натиск Натальи Кирилловны.

— С чего ты думаешь, что государя травить собрались? — спросила царица.

И тут в дверях показался Юрий Михайлович Долгоруков. Одевшись лишь в кафтан, он всем видом вопрошал, что происходит и почему его подняли из постели. И почему в Кремле ночует? Лилеет надежду вернуть свое влияние, которое было до бунта? Да он сейчас даже несколько растерял свой боярский лоск и статность.

— Сии сахарные кренделя и какао я просил принести с царской кухни для государя. Поутру у нас урок, и я желал почествовать Его Величество, угощать за каждый правильный ответ, — говорил я.

— И кренделя с какао отравлены? А с чего ты какао берёшь на кухне — поутру оно холодным будет, невкусным, — скептически спросил Долгоруков.

Но он вполне резонно заметил.

— Так нашёл бы, на чём подогреть. А кто же мне с самого утра в царской кухне снедь давать будет? И как успеют поутру кренделя испечь? — парировал я подозрения.

— Кто? — выкрикнул Пётр Алексеевич, привлекая внимание. — Кто желал смерти моей? И отчего же так много крамольников развелось. Не пора ли, князь Юрий Михайлович на кол кого посадить?

И глаза такие… Строгие, бескомпромиссные. Вот он — прет наружу Петр Великий.

— Жена стряпчего у Крюка, — резко сказал я.