Денис Старый – Подпольщик (страница 6)

Что? Удивительная уловка на простаков. Такие могут быть лейтенантами Красной Армии?

— Когда перепишет, я подпишу, – сказал я.

— Ты подпишешь все, что мне нужно! – вдруг выкрикнул тот.

Но я не показал, что испугался. Тоже психологический примем.

— Ну да... генерал не должен был барышню кисейную взять себе в порученцы... Держишься. Но ты учти одну простую вещь. Солдаты и командиры здесь генерала боготворили. Если я выведу тебя во двор и отдам им — они порвут тебя на куски голыми руками. Растерзают в клочья. Им прямо сейчас жизненно необходимо найти виноватого в его смерти. Да и мне в Ставку придется докладывать, что за катастрофа произошла и кто конкретно тому виной. Так что если есть, что скрывать — признавайся быстрее, не тяни резину. Фронт трещит по всем швам. Мало ли, может, уже через час сюда немецкие танки прорвутся. А ты душу не облегчил.

Сказав это, особист резко дернулся, подался вперед через стол, и его уставший взгляд мгновенно сменился на бодрый, цепкий, сканирующий. Он бросил эту фразу про прорыв немцев как наживку. Я почти физически ощутил, как захлопывается психологическая ловушка. Он ждал. Наверняка рассчитывал, что засланный немецкий шпион, услышав о скором подходе «своих», хоть на долю секунды расслабится, выдаст себя микромимикой, облегченным выдохом или предательским блеском в глазах.

Но я был абсолютно спокоен. Причем, осознал я это с секундным запозданием. Настоящий командир Красной Армии, услышав о прорыве фронта, должен был как минимум встрепенуться, гневно сжать кулаки, начать рваться в бой, требовать винтовку, чтобы грудью встретить врага на передовых рубежах. Мое же ледяное хладнокровие взрослого человека из будущего играло сейчас против меня.

Нужно было срочно исправлять положение, перехватывать инициативу.

— Разрешите, я все-таки доложу по порядку, что произошло на трассе, — я вытянулся, чеканя слова с легким, но заметным напряжением в голосе, имитируя сдерживаемую ярость. — Вы могли бы немедленно послать туда опергруппу. Они осмотрят место боя. Там, у второй машины, остался убитый полковник. Я не стал его забирать, физически не смог бы вывезти двоих. Посчитал, что собрать оружие и сохранить документы павших командиров важнее. Но тело комкора, как вы видели, я не бросил.

— Давай, докладывай, — он тяжело вздохнул и раздраженно махнул рукой, словно мое предложение и так было очевидным.

Особист взял со стола алюминиевую кружку и сделал большой глоток. Чай, судя по всему, давно остыл, но по тесной избе мгновенно поплыл такой густой, терпкий аромат чифиря, что стало ясно: это варево могло поднять и мертвого.

Я начал рассказывать. Естественно, фильтруя каждое слово. Я выдавал правду, но далеко не всю. И уж точно ни единым намеком не коснулся того, кем являюсь на самом деле и как мое сознание оказалось в этом молодом теле. Я просто сухо описывал боестолкновение, расположение тел, звуки выстрелов. Любой мало-мальски грамотный следователь мог по этим фактам додумать и восстановить картину засады вплоть до того момента, пока шальная пуля не оборвала жизнь моего реципиента.

— Вот так вот? Одним взмахом, семерых убивахом? – усомнился он.

— В Витебской школе НКВД и не тому обучат.

— Да уж... – согласился он. – А где сейчас школа-то та? В Витебске?

— После прорыва немцев на Рослав, передислоцирована в поселок Ченки у Гомеля.

— Слушай, лейтенант… А почему ты со мной сейчас так разговариваешь, будто бы знать меня не знаешь? — он прищурился, и в избе повисла звенящая тишина. Слышно было только, как скребет пером по бумаге испуганный писарь.

Внутренности стянуло ледяным узлом. Очередная ловушка памяти! Реципиент его знал. Я, наверное, все же на долю секунды не справился с лицом, выдав искреннее недоумение, но жизненный опыт взял свое. Мозг сработал молниеносно, цепляясь за спасительную логику арестанта.

— А как мне с вами разговаривать, товарищ лейтенант госбезопасности? — я позволил в голосе проскользнуть горькой, колючей обиде. — Мало ли, что вы сейчас в моих действиях усмотрите. Может, найдете состав преступления, диверсанта во мне признаете или в трусости обвините. Какие же мы с вами в таком случае друзья или старые знакомые? Вы при исполнении, я под подозрением.

Ответ выстрелил точно в цель. Особист на секунду замер, обдумывая мои слова, а затем его жесткие черты лица неуловимо смягчились.

— Да уж, друзья из нас сейчас действительно никакие, — глухо произнес он. — А ведь виделись-то всего один раз, когда я списки личной охраны комкору Петровскому доводил по своему ведомству… Какой комкор был! Глыба!

Лейтенант снова поднес к губам алюминиевую кружку и одним махом, словно там был не крепкий чай, а чистый спирт, влил в себя остатки чифиря. Он шумно, со свистом выдохнул через сжатые зубы, только что рукавом не занюхал. Помянул.

— Так, значит, в Старой Рудне еще германца нету? — особист вернулся к реальности, снова превратившись в холодного прагматика.

— Никак нет, не могу знать. Мы до деревни так и не доехали, — четко по-военному отрапортовал я. — Засада была раньше. Но плотные звуки артиллерийского боя и пулеметной трескотни были впереди. Километрах в семи, не больше.

— Понятно… Иди пока, посиди, — лейтенант устало потер переносицу. — Я опергруппу на место уже отправил. Как вернутся, сличим показания, тогда и поговорим детально.

Он небрежно, не глядя, махнул рукой конвоиру, застывшему у дверей. Тот тут же ткнул меня стволом в спину: «На выход!».

Уже через пять минут меня втолкнули в отдельную избу, переоборудованную под временную гауптвахту или камеру предварительного заключения. Окна здесь были наглухо заколочены досками, внутрь пробивались лишь тонкие полоски дневного света, выхватывая танцующую в воздухе пыль. Пахло кислым потом, прелой соломой и животным страхом.

В камере, кроме меня, находились еще трое. Один, совсем молодой боец в изодранной гимнастерке, забился в дальний угол. Он обхватил колени руками, мелко трясся и непрерывно, взахлеб рыдал. Его сломанная психика не выдерживала, и уже через пару минут этот скулеж начал откровенно бить мне по нервам, вызывая глухое раздражение.

Остальные двое держались иначе. Они сидели на лавке вальяжно, с высокомерной, откровенной ленцой. Я стоял у порога, молча оценивая обстановку. Опыт подсказывал не спешить с приветствиями, не желать «вечера в хату». В этой мутной воде первых месяцев войны было совершенно непонятно, с каким именно отребьем — уголовниками, дезертирами или мародерами — меня свела судьба.

Вдруг один из сидящих мужиков небрежно поднялся. Он подошел к рыдающему парню и, лениво размахнувшись, с садистским удовольствием пробил скрученному от страха бойцу тяжелым сапогом по ребрам. Раздался глухой вскрик. При этом он следил за моей реакцией.

— О, командирчик пожаловал, — протянул второй, не вставая с нар. Голос его был хриплым, с издевательской хрипотцой.

Я шагнул вперед, сжимая кулаки.

— Чего бойца бьете? — мой голос прозвучал сухо и угрожающе тихо.

Хотя вопрос хотелось задать особисту. Почему эти, явно же деструктивные элементы, не расстреляны. Немец совсем близко, тут не до судебных процессов.

Тот, что бил, медленно повернулся ко мне. В полумраке блеснули злые, колючие глаза.

— А ты с чего вдруг такие вопросы задаешь, начальник? — ухмыльнулся он, оценивающе скользя по моей форме без ремня. — И от чего сам здесь оказался? Паникер? Трус? Или как вас там еще назвали… грозные победители, которые всю границу просрали и бегут теперь до самой Москвы, поджав хвосты?

Оба борзых сокамерника уставились на меня тяжелым, изучающим взглядом волков, готовящихся попробовать на зуб новую жертву. В воздухе запахло кровью.

Я заставил себя застыть, словно изваяние. Опыт подсказывал: не спеши показывать клыки, не мечи бисер и уж тем более не начинай сейчас пафосно вещать про Родину и Сталина. Во-первых, это бесполезно. Не без оснований эти явные предатели ждут прихода немцев. Не только мрази, но еще идиоты. Но объяснять это я не хотел.

А во-вторых, я хладнокровно рассудил, что смогу выгадать для себя неплохие дивиденды, если позже, на допросе, выложу особисту всё, что эти двое упырей сейчас наболтают в камере. Надо отдать лейтенанту должное: он явно сидел на своем месте, раз вычислил и закрыл этих неприкрытых коллаборантов. Но то, что сразу не расстрелял, это он зря.

— Чего молчишь, командирчик? — с издевкой протянул второй мужик, делая размашистый, угрожающий шаг мне навстречу и недвусмысленно, до хруста костяшек, сжимая тяжелые кулаки.

— А что тут говорить? — я криво усмехнулся, глядя ему прямо в глаза. Но удержаться в роли стороннего наблюдателя до конца не смог. Внутри всё клокотало от ярости на эту мразь, сдающую свою страну. — Разве что... Почему не кричишь, что враг будет разбит, в победа будет за нами? Мы вот ждем... хиленький чекист попался, марать руки не решается. А мне уже по...

Кипел мой разум возмущенный, как пелось в старом гимне.

— Курва, красноперый недобиток, — зло сплюнул под ноги ближайший ко мне здоровяк. — Вы че, реально до сих пор не догоняете, что всё, амба? Что вашей большевистской власти капут пришел? Немцы уже под Москвой, а вы всё талдычите...

Он не успел договорить. Я не стал ждать, пока он замахнется. Резкий, пружинистый шаг навстречу — и я вбил ему в челюсть короткий, тяжелый, совершенно не изящный, но зубодробительный хук справа. Мужик крякнул и мешком осел на грязный пол, пуская кровавые слюни.