Денис Старый – Подпольщик (страница 2)
Может автомобиль был и не один. Второй сознание не подсказало, так ли это. Оно словно затаилось, наблюдая за моими действиями и мыслями.
Вокруг суетились немцы, но частью они были обряжены в советскую форму. Те, кто в немецкой форме частью говорили на ломаном русском, другие на немецком, а их командир, в советской форме, но в накидке, маскхалате, обращался на чистым, даже без региональных особенностей, русском языке. Человек двенадцать возле самой машины, плюс еще двое или трое контролировали периметр, прячась за деревьями в лесу. Диверсанты. Работают грамотно. Или нет? Скучились у машины, не видят опасности.
Где-то на периферии сознания фиксировался тяжелый, раскатистый гул. Работал крупный калибр, громыхали прилеты. Интенсивность артиллерийской канонады была такой плотной, какую редко услышишь даже в моем времени. Бои шли серьезные.
И тут взгляд выцепил его. На обочине, уткнувшись лицом в землю, лежал наш боец. А перед ним, опираясь на сошки — ручной пулемет Дегтярёва. Знакомый плоский блин диска сверху.
Я вжался в землю и медленно пополз вниз. Контролировал каждый дюйм, каждое движение, чтобы ни одна сухая еловая веточка не хрустнула под локтем.
Время уходило. Командир диверсантов снова рявкнул, приказывая быстрее заканчивать с обыском и уходить в лес. Нужно было ускоряться.
Рывок. Еще рывок. Вот он, павший пулеметчик.
Вдох. Медленный выдох.
Мозг в последний раз попытался крикнуть о несуразности всего происходящего: другое время, чужое тело... Я безжалостно заткнул его. Рефлексии — потом. Сейчас — боевая работа.
Впереди копошились не реконструкторы с холостыми патронами. Впереди была война. Та самая, Великая Отечественная, на памяти о которой я рос и которая теперь стала моей единственной реальностью.
“Сука, у меня два деда погибли, моя прапрабабушка с голоду умерла в блокадном Ленинграде. Сама не ела, детей кормила...” – подумал я, одновременно изготавливаясь к бою. Медленно, контролируя взгляды врагов.
А ведь были еще отголоски чужого сознания… Моего сознания. Память Ивана Шиловича, порученца комкора Петровского, проступала всё отчетливее, пульсируя глухой виной. Он — то есть я — не уберег командира. Это было очевидно. Отомстим.
Я быстро, по-пластунски, подобрался к пулемету.
— Прости, братишка, — одними губами шепнул я, аккуратно, но с силой отодвигая в сторону тяжелое тело павшего героя.
Поправил сошки Дегтярёва, вдавив их в мягкую землю. Чуть раскинул ноги для жесткого упора. Приклад лег в плечо. Цель на мушке. Пора.
— «Да что за млядство?!» — взвыло в голове.
Пулемет молчал. Как я ни давил на спуск, спусковой крючок стоял намертво. Перекос? Пустой диск? Нет, тяжелый блин магазина говорил об обратном.
Предохранитель! Я лихорадочно зашарил пальцами, ища привычный флажок или рычажок сбоку. Ничего. И тут память Шиловича, вбитая на тренировках, подкинула спасительную моторику: рука сама нащупала тугую стальную клавишу прямо за скобой спускового механизма.
Спуск тут же подался под указательным пальцем.
— Тра-та-та-та-та!
Тяжелые винтовочные пули калибра 7.62 с яростным грохотом вырвались из ствола. Длинная очередь буквально взрыла землю, ударив по группе диверсантов. Мощный патрон не оставлял шансов — троих просто смело, словно тряпичных кукол, четвертый с воплем осел, схватившись за перебитую ногу.
— Тра-та-та! — ствол чуть увело вверх, но я удержал его, всадив короткую концентрированную очередь во вторую кучку из четырех немцев. Есть контакт.
— Вжииих! Бах-бах-бах!
Три пули с мерзким сухим свистом вспороли воздух в сантиметрах от моей головы и ударили в землю. Засекли!
Позицию нужно было менять еще 5 секунд назад. Напрягая все мускулы, я буквально сполз на вытянутых руках в низину. Перекатился за толстый ствол дерева, снова вскинул пулемет и нажал на спуск.
— Щёлк, – боек сухо ударил в пустоту.
Дисковый магазин был пуст — 47 патронов улетели в мгновение ока. Скорее меньше, сильно меньше. Магазин, вероятно, был наполовину пустым.
Бросив бесполезный теперь Дегтярёв, я выхватил из кобуры ТТ. Проверил магазин. Пригнувшись до самой земли, сполз дальше, укрылся в деревьях, рванул по широкой дуге. Они могли подумать, что я, дав очередь, убежал. Это же логично.
Но я не убегал — я забирал в обход, чтобы зайти им во фланг и тыл. Пот заливал глаза, дыхание сбилось. С одним пистолетом против автоматов мне сейчас придет конец, это математика боя. Но упустить диверсантов с документами генерала я просто не мог.
Не мог не попытаться что-то сделать. Сколько же я в детстве, да и в подростковом возрасте фантазировал такую ситуацию, как же я “громил” фрицев в своей фантазии. А потом был готов, да и убивал таких, наяву.
— Бах!
Звук, который ни с чем не спутаешь. Резкий, пронзительно-громкий выстрел винтовки Мосина. Знаменитая «трехлинейка».
Метрах в ста от меня дико взвизгнул и завалился навзничь фашист. Его тело скрылось в густых папоротниках. Сомнений не было — у меня появился союзник. Кто-то, такой же выживший, сидел в кустах и ждал. И, видимо, не решался открыть огонь, пока на сцену не вывалился я со своим пулеметом.
Немцы дрогнули. Их внимание мгновенно переключилось на дорогу. Они начали оттягиваться к лесу, пытаясь взять периметр под контроль и ожидая, откуда еще прилетит смерть из невидимого советского ствола. Главарь банды яростно махал руками, раздавая приказы подельникам.
Они отвернулись. Мой шанс.
Вдох. Выдох.
Я медленно привстал из-за укрытия, принял удобное положение с колена. Толстая сосна надежно скрывала корпус. Сжал ребристую рукоять ТТ, прикрыл на секунду глаза, собирая остатки адреналина в кулак. Резко качнулся в сторону, выбрасывая вперед правую руку с пистолетом.
— Бах! Бах! Бах!
ТТ бил жестко, лягая руку отдачей.
Пули прошили пространство — два из трех выстрелов нашли цель, опрокинув силуэты во вражеской форме.
Ствол снова на линии прицеливания.
— Бах! Бах! Бах!
Перекат. Резко чуть приподнимаюсь, стреляю, и прячусь за стволом дерева.
Две из трех выпущенных пуль тяжело, с влажным чавканьем вошли в цель. Тот самый офицер — командир группы, что секунду назад уверенно раздавал приказы — дернулся, словно наткнувшись на невидимую стену. Из его ослабевших пальцев вывалилась пухлая кожаная планшетка, а сам он нелепо взмахнул руками и рухнул на растоптанную гусеницами и сапогами землю.
Выстрел! Это союзник вновь обозначился.
В этот же момент лес взорвался ответным огнем. Но били не по мне.
Вражеские диверсанты, вычислив позицию союзника по вспышке выстрела из «трехлинейки», сосредоточили весь свой шквал на тех кустах, где прятался мой неизвестный побратим. Длинная, злая очередь из немецкого МР-40 буквально выкосила кустарник метрах в ста от меня.
И ведь в советской форме, но с немецким автоматом. Или уже можно было брать вражеское оружие и диверсанты об этом знали, что идиотизм про “идолопоклонение вражеским образцам вооружения” иссяк под напором рационального?
Сквозь грохот перестрелки я ясно услышал короткий, сдавленный хрип. Парня, чьего лица я даже не успел увидеть, но кто подарил мне эти решающие секунды, больше не было. Острый укол вины кольнул где-то под ребрами, но... не сейчас.
— Verdammt! Rückzug! In den Wald! [Проклятье! Отходим! В лес], — истошно, срывая голос, заорал кто-то из уцелевших немцев.
— Бах! – я сделал прицельный выстрел, заставляя немца вжаться в ствол дерева.
— Тра-та-та! – беспорядочная автоматная очередь срезала сухие ветки соснового леса.
Теперь и я вжимался в ствол сосны. Патовая ситуация. И патронов... А сколько? Один? Два? Как раз застрелиться, чтобы в плен не попасть. Нет, мы еще повоюем.
Но... враги не знали, сколько у меня патронов. И у них, видимо была своя цель. И эта цель... генерал. Задание выполнили, твари, пусть и потеряли больше половины группы. Героический генерал, который одним своим присутствием на “нуле” мог перевернуть ход сражения, мертв. Но разве хоть бы и полк германца сравниться с тем, каким боевым и настоящим командующим был комкор Петровский?
Так что скоро я услышал звуки убегающих диверсантов. В погоню? Я побежал вслед.
— Тра-та-та! – короткая очередь из автомата прошлась чуть выше головы.
Казалось, что я ощутил жар от тех пуль, что были рядом. Пришлось остановиться. Попробовал осмотреться, но никого не увидел. А еще нужно было контролировать тех убитых врагов, чтобы они не оказались подранками и не выстрелили в спину.
Медленно, контролируя обстановку, стараясь держаться толстых сосен, я подходил к лежащим врагам. Стояла мертвецкая тишина, нарушаемая далекими взрывами. Шла война. И я теперь советский воин.
— Чертовщина, – лишь одними губами сказал я.
Но вновь выбросил из головы мысли о том, как такое возможно, кто же я такой теперь... Работа не закончилась. И, судя по всему, времени на сторонние мысли не останется.
Глава 2
Дорога Жлобин-Гомель
17 августа 1941 года
Я замер и прислушался. Было удивительно, насколько четко, до мельчайших нюансов, я теперь способен воспринимать звуки. Шум листвы, треск раскачивающихся деревьев. Казалось, что идиллия: природа, солнце, красота но... взрывы, гудение самолетов в воздухе, трупный запах, и мухи, роящиеся над мертвыми телами.
Стреляют... значит куда сейчас прилетят снаряды, бомбы. Война, та, которая имеет последствия и в будущем, которое я покинул. Сейчас идет борьба добра со злом. И нельзя никому оставаться в стороне, иначе зло получит шанс.