Денис Старый – Начало пути (страница 9)

— Смирение, Михайло — это была и должна остаться, главная твоя добродетель… — начал нравоучение Гавриил.

Вот чего они все так хотят меня заполучить? И митрополит намекает, что Куракин — это лишь проходной вариант, своего рода, практика. А мое предназначение — быть монахом. И в этом большое будущее. Гляди, так и епископом стать могу. И все эти разговоры, как мягкое масло стелились на разум Сперанского. Кабы не Надеждин, то сложно было бы не поступить по наводке митрополита [в РИ Сперанский сильно сомневался уходить на светскую службу, всерьез рассматривая предложение принять обед и строить карьеру в церкви].

А на каком поприще можно больше сделать? Вот убрать все то, что является моей нынешней сущностью, оставить только долг служения России. Где возможности шире? И сложно ответить. Быть митрополитом — это иметь немалое влияние, хоть на что, особенно на людей обряженных властью. И тут никто не упрекнет, что низкого социального положения. Так что плюсы есть. Но обед безбрачия… А еще я настолько свыкся с тем, что работаю над своим телом и навыками бойца, что не смогу без этого. Тренировки были частью меня, они… как поесть, как поспать, без них нельзя. В сане же уделять внимание своему физическому развитию сложно. Получился бы такой, воинствующий епископ, или архимандрит. Да у меня монастырь был бы больше шаолиньским с монахами-воинами. Нужно такое Церкви?

Нет, не хочу сана, да и не быть мне достойным священником, особенно после того, как влилось сознание человека будущего.

— Владыко, спаси Христос за науку! — я поклонился. — Но дым Отечества нам сладок и приятен [строки из «Горя от ума», но раньше они были в стихотворении Г. Державина «арфа»]. Служить России хочу, православной, но светской.

— Не отпущу! — громоподобный бас разнесся по кабинету префекта, где и происходил разговор.

Я проявил спокойствие. Ну не учить же мне прописным истинам митрополита, не «прописывать» же ему удар в печень⁈ К слову, а почему я не могу уйти? С этим вопросом я обратился к сознанию бывшего хозяина тела. А я на контракте, письменном уговоре о службе в семинарии. Минимум три года я, словно крепостной.

— Ты подумай, Михайло! Как там может сложиться с князем, то только Богу ведомо, а церковь будет всегда в России, при любом царе. Поезжай с Алексеем Борисовичем! Через две седмицы прибудет тебе замена. Но опосля ты возвернешься и будешь при мне, — сказал Гавриил и для убедительности даже пристукнул своим посохом. — Я так решил!

И этот хочет себе литературного раба, решала нашелся.

Глава 4

Глава 4

Москва

21 февраля 1795 года

Не читайте имперских газет до обеда! Пищеварение будет нарушено напрочь. Как же не хватает доступа к информации и толковой, пусть и желтушной, работы журналистов⁈

Стараясь быть в курсе событий и проникнуться духом времени, я читал газеты. Главный рупор «екатерининского курса» — газета «Петербуржские ведомости» — это что-то с чем-то. Может для современника все написанное интересно и архиважно, но для меня подобная писанина — халтура. Может только описание европейских событий чуть трогает, но и только.

В пути я старался читать газеты. И понял, что быть в курсе событий по средством прессы сложно. Вот возьмем «ведомости» за 12 января этого года. Так там на четырех страницах расписывается повышение в званиях. И описывают не то, чтобы генералов, или полковников, а всех гвардейцев, до сержантов. И немного, как по мне неинтересно, описаны события в Европе.

— Французы распоясались, — высказал свое мнение Куракин, после того, как я сообщил ему, что прочитал очередную газету.

— Безусловно, Ваша Светлость, — отвечал я.

Мы ехали в карете-санях, удаляясь от Москвы. Складывалось впечатление, что это не что иное, как бегство. Десять экипажей стремительно скользили по снегу. Погода благоволила и метелей не было, потому по свежему, немного морозному воздуху, мы скользили в южном направлении. Остановки были только на ночлег и нигде не останавливались более одного дня. Я понимал, что такое поведение Алексея Борисовича не типично. В иных условиях он давал бы приемы в каждом заштатном местечке, уж тем более в Москве, где столичному франту легче щеголять меж московской знати.

Говорить о причинах подобного стремительного перемещения было не принято. Но многие оказались осведомленными о проблемах князя. Алексей Борисович метался между двумя огнями. Платон Зубов охамел и оборзел в конец, это он сейчас даже не правит, а куражится с государством. Примыкать к партии фаворита Куракин категорически не желает, тем более когда его лишили всех должностей. Думается мне, что в эту партию его особо никто и не приглашает, но легче же полагать, что это решение его собственное.

С иной же стороны — Павел Петрович, пока еще официальный наследник, такой, судьба которого крайне не определена, но, скорее всего, незавидна. Как сказали бы в будущем: его считали «хромой уткой». Мало того, что ходили слухи о переходе трона к Александру, так еще и поведение фаворита, Платона Зубова, многие считали доказательством наличия плана по лишению Павла прав на престол.

Ну кто же будет так наглеть, ссориться с людьми, собирать вокруг себя только лишь лизоблюдов, если нет уверенности в завтрашнем дне? Ну не настолько же тупой Зубов, чтобы вести себя подобным образом, при этом рисковать головой? Всем известно, что Павел ненавидит Платона.

Да и «сынок» Платоша может нашептать на старческое ухо Екатерины все, что угодно. Наверняка он задумался о своем будущем и смог в чем-то убедить государыню. И это «в чем-то» не может предполагать восхождение Павла Петровича.

Куракин, было дело, рванул к Павлу, но тот проигнорировал своего старого друга, как, впрочем, и всех остальных. Новый приступ меланхолии и самобичевания у наследника накрыл его. Теперь только грусть и упражнения на плацу помогут. Дня два такого настроения наследника, и можно вновь пробовать набиться к нему на аудиенцию.

Ну и куда деваться князю? Нельзя долго отмалчиваться, не определяя свою позицию. Вот прибудет кто иной от Платона Зубова, да спросил напрямую и нагло, как это чаще всего и бывает у хамоватого фаворита, и нельзя отказать, чтобы элементарно не попасть в жесткую опалу с лишением, может даже и поместий. Нельзя выбирать сторону, не правильно это. В любом случае — предательство и осуждение от всех сторон.

Потому и бежит Алексей Борисович. Можно отсидеться в усадьбе под любым предлогом, да выждать стабилизации обстановки. А еще, у Куракина долги. И чем более становится очевидной более жесткая опала, тем чаще имеют наглость напоминать о себе кредиторы.

Вот кого нужно в журналисты — прислугу. Казалось, что все слуги непробиваемые, словно обесчеловеченные, безэмоциональные, но нет, они люди, при том весьма разговорчивые. Нужно только слушать и быть чуточку рядом с прислугой. Но это не трудно, так как люди Куракина говорили на всех стоянках и в полный голос. Сам князь всегда держался в стороне, а я как-то посередке, но больше, все-таки недалеко от Алексея Борисовича. Я же для него единственные «свободные уши», а дорога сложная, с частыми остановками. Тут без разговора вообще можно со скуки чего дурного надумать.

— Ты же, Мишель, читал о деле Жана-Батиста Каррье? — спросил Куракин, которому становилось все более скучно.

— Да, месье, конечно, — отвечал я на французском языке, на котором и был задан вопрос.

— Это же ужасно! Сколько уже крови пролилось! — деланно возмущался князь.

Это не был разговор, Куракин, можно сказать, имитировал светскую пустую беседу. Все же он человек двора, не хватает и общения, и сплетен, промывания косточек всем и каждому. И во всей его свите, что отправляется в Белокураково на Слобожанщину, я оказался единственным «в теме».

Разбавить скуку Алексея Борисовича могла бы его супруга, Наталья Ивановна, но эта шальная женщина решила остаться то ли в Берлине, то ли в Вене еще на недельку-другую, а то и на полгода.

Странные у них отношения, мне не понятные. Живут чуть ли не разными жизнями. Наталья Ивановна певица, по крайней мере, она именно так себя позиционирует, любит общество, но, скорее, европейское. Ездит по Европе по нескольку лет без посещения России. И все это без мужа. И все равно все считают, что у них счастливый брак. Ну да это их личное.

— Этот ужас будет во Франции продолжаться, пока не появится монарх, — поддерживал я тему под болтанку в карете.

— Ты предполагаешь, что могут пригласить Бурбонов? Роялисты побеждены, не будет этого, — князь снисходительно улыбнулся. — Конвент не допустит. Там столько крови роялистам пустили, что просто некому сопротивляться.

— А я не о Бурбонах. Среди революционеров выделится персона и возглавит Францию. Думаю, что это будет решительный военный. Вот мне на ум пришло имя… Наполеон Бонопарт, — включил я оракула.

— Что-то слышал о нем… А! Да, припоминаю. В числе тех, кто смещал Робеспьера было такое имя. Нет, Мишель, этот офицер не может возглавить Францию. Это против всего и республики и монархии с ее преемственностью, нет, решительно, ты не прав, — с чувством превосходства объяснял мне князь.

Во мне просыпался азарт. Я хотел поспорить с Куракиным на приличную сумму денег. Он любит подобное, не отказал бы в пари. Но зачем же создавать проблемы на ровном месте? Вот поспорю, что Наполеон захватит власть и даже станет императором, выиграю, ну сто рублей, пусть пятьсот, а сколько подозрений будет? Такие предсказания нельзя объяснить анализом. Сейчас Наполеон еще сильно в тени иных военных и просто лидеров-демагогов. Вот устанет народ от постоянно трепа без существенных изменений и, элементарно, хлеба, да и будет искать сильную руку.