Денис Старый – Начало пути (страница 4)

Между тем, заниматься только лишь законами и делопроизводством, пусть это и очень важная работа, я не могу и не хочу. Сидеть в теплом помещении с бокалом вина и гольштейнскими устрицами, когда русские будут умирать на полях сражений? Не смогу. Уже сейчас просыпается желание бить врага. Я солдат своего Отечества, хочу им и оставаться. Вот только и военная карьера претит. Создать бы свою военную компанию!

Жить на оклад — тоже не в моих силах и желаниях. Сейчас я получаю двести семьдесят шесть рублей в год. При этом, у меня ставка математики преподавателя в Александро-Невской семинарии, там же пол ставки русской словесности, почти ставка философии, а еще во всем помогаю ректору этого же заведения, занимаю должность префекта.

Получается, я везу, а на мне едут. Удобненько устроились! А, если я изменюсь и потребую изменений условий труда, уважительного к себе отношения, чтобы не нагружали чуть ли не всей работой семинарии только лишь по той причине, что я могу ее выполнить? Но здесь есть очень серьезная опасность, которую уже сейчас, на третьем часу своего попаданчества, я начинаю понимать. А не было ли причиной быстрого взлета Сперанского именно эта его характерная черта — быть молчаливым, не конфликтным, необычайно скрупулёзным исполнителем?

— Эй, там, а можно мне в кого-то другого? В царя, например? — воззвал я к Силам, но мне не ответили, лишь складывалось ощущение, что из пустоты кто-то показал неприличный жест с оттопыренным средним пальцем.

Что ж, играем с теми картами, что выпали при раздаче. А, между тем, за дверьми уже началось какое-то шевеление.

*…………….*………….*

Петербург

9 января 1795 года

— Vous avez termine ma mission? — в комнату вошел заспанный, в цветастом домашнем халате, князь Алексей Борисович Куракин [фр. вы выполнили мое задание? Далее диалоги на французском языке будут писаться по-русски].

— Да, мсье, — отвечал я на языке Вольтера.

— Признаться, меня это удивило. Я не ограничивал время лишь ночью. Впрочем… Подобное рвение мне нравится, если только письма справно написаны, — сказал Куракин и стал читать мои произведения эпистолярного жанра.

Что сказать о князе? Хлыщ, повеса, манерный мажор. А еще не лишен обаяния, приветлив, вполне себе не глуп, скорее всего. Это не только мое наблюдение сейчас, за те пару минут, что я созерцал Куракина, это мнение и того Сперанского, который жил — не тужил до появления моего сознания в голове, нынче общей.

Лучше всего о таких людях сказал, ну, или еще скажет, Александр Сергеевич Пушкин:

«Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь. Так воспитаньем, слава Богу, у нас не мудрено блеснуть» [поэма «Евгений Онегин» А. С. Пушкина].

Нахватался князь всяко разных штампов, заучил их, как стихотворение, ну и бросается фразами везде, где надо, да и там, где не стоит. В целом же, как человек, а не эрудит, или чиновник, Алексей Борисович был более чем симпатичен, если сравнивать приторно лживые нравы современного русского общества. Наверное, его, с некоторой долей допущения, можно назвать порядочным человеком. Вот и меня приютил, почти что.

Понятно было, что князь ищет такого исполнителя, чтобы пользоваться талантами человека для своих около государственных дел. И задание об этом красочно говорило. Но тут он рискует попасть под влияние амбициозного секретаря, который попытается вложить в голову князя свои нарративы.

— Напишите мне одиннадцать писем, словно это я сам их пишу! — говорил мне вчера Куракин.

Потом князь объяснил, что хотел бы сказать в каждом из писем, при этом изъяснялся на французском языке. В прошлой истории Сперанский с блеском справился с задачей и смог удивить своего будущего покровителя. В этом тоже должно получиться. Всего одно письмо написано мной, частью и Михаилом Михайловичем Сперанским. Так что я уже рассчитывал войти в ближний круг Куракина.

— … и ты сможешь услышать их, подобному легкому шуму прибоя вдалеке, — зачитывал вслух последнее, любовное, письмо Алексей Борисович.

Наступила пауза. Куракин, за гранью приличия, стал рассматривать меня. Так вот что чувствуют кони, когда их покупают? Что? Сейчас потребует открыть рот и князь проверит зубы? Кстати, у меня великолепные зубы! В прошлой жизни с этим имелись проблемы, и были потрачены не малые средства на протезирование и лечение. В этом теле проблем с зубами нет совершенно. Может быть, и потому, что я, Сперанский, почти не ел сладостей.

— Вы были в море? — задал неожиданно вопрос князь.

— Нет, ваша светлость, — отвечал я, стоически выдерживая осмотр.

— Странно, такие образы использовали, незнакомые, но весьма поэтические, — задумчиво говорил Куракин, он резко остановился и воскликнул. — Ну, это никуда не годится! Мой секретарь должен выглядеть идеально. Что это за платье? Не комильфо!

— Простите, ваша светлость, но вы меня фраппируете, — сказал я, используя ранее мне незнакомое слово.

— Я? Тебя, Миша? Это ты меня удивляешь и шокируешь, — сказал Куракин, а я понял, что слово «фраппируете» использовал не правильно.

Я же хотел сказать, что поведение князя вызывающее… Впрочем, чихать мне на все. Согласится ли пригласить к себе в секретари, или нет, все равно освоюсь во времени и сделаю себе имя. Талант пробьется везде, а я талантлив. Без ложной скромности. Если нужно, то для достижения цели, я использую таланты других людей. Хорошо, что на память никогда не жаловался, оттого, и стихи, и школьную программу, как и не только школьную, помню. Ну, а что не прямо сейчас могу выложить, то обязательно вспомню после.

— Сегодня же придет мой портной и противьтесь быть обряженном в достойное платье, — князя больше задевала моя одежда, но он так и не сказал главного.

Из того, что мне предлагают сменить гардероб, понятно, что я принят, да это уже и прозвучало. Но вопросов только прибавилось: сколько платить будут, как сопряжать работу в семинарии и у Куракина, тем более, что без разрешения митрополита, я никуда. Такие правила. Ну, и хотелось тогда понять, где я буду жить и когда, наконец, тут покормят?

— Вы хотите предложить мне работу? — задал я насущный вопрос.

— А это, разве, не понятно? — удивился Куракин.

— Безусловно, ваша светлость. Но каковы условия моего приема на работу, и как договориться с митрополитом? — сказал я, прикрывая свое нетерпение церковным иерархом.

— С митрополитом Гавриилом договорюсь. В конце концов, это он посоветовал мне тебя, Миша. Оклад будет четыреста рублей. Жить будешь у меня, еще учить станешь сына и племянника, — озвучил условия Куракин [такие же условия Сперанский получил в РИ].

— Благодарю, ваша светлость! — искренне сказал я.

Четыреста рублей — это… А не знаю я, насколько это много. Я не так, чтобы сильно интересуюсь ценами, только если поверхностно, и то в отношении одежды. Кормят в семинарии, теперь и у князя столоваться стану, а на большее и не трачу деньги. Нет, вспомнил, что несколько раз ходил в театр, покупая самый дешевый билет за двадцать пять копеек. На книги мог тратится, но это уже за счет семинарии.

Так что я вообще хотел бы оставить преподавательскую стезю и искать возможность заработать денег. Я не бессребреник, деньги люблю. Не казнокрад, не сибарит, однако, и не аскет. Мне деньги не для роскоши нужны, хотя и глупо отказываться от комфорта, если он возможен, а для того, чтобы я имел дополнительные инструменты для своего становления и развития. А взятки? Принципиально буду честным. Нужно же быть кому-то и таким в сонме русских чиновников. Ну, и для честности также лучше иметь доход.

— Митрополит Гавриил не отпустит меня, — произнес я.

— Пока я в некотором отпуске, работы много не будет. Только два-три письма в день и обучение детей. Так что справишься и успеешь преподавать в семинарии, — сказал Куракин.

Тупенький у меня покровитель, но это, скорее всего, для меня в плюс. Я ему намекаю, что нужно уговорить митрополита, а он только усложняет. Уже понимаю, что примерно может меня ждать, и нельзя, чтобы история пошла по другому сценарию, а я, Сперанский, в лучшем случае, остался бы при своем статусе, никому не известным преподавателем. Что-то в будущем я не слышал об удивительных исследователях-преподавателях Александро-Невской семинарии.

— Как чуть потеплеет, мы отправимся в имение Белокуракино. Императрица… — Куракин вздрогнул, словно прозрел. — Я не должен тебе это рассказывать.

— Смиренно прошу прощения, ваша светлость, но был бы я более волен в своих решениях, то отправился бы с вами, если таковая вероятность присутствует, — сказал я.

— Я поговорю с митрополитом, — решил для себя что-то князь.

— Премного благодарен, Ваша Светлость, — не так, чтобы искренне отвечал я, но титулярное обращение выделил.

Принимаем условия игры, если сам не модератор игрового процесса. Стрессоустойчивость во мне есть, это одна из главных характеристик разведчиков, или других сотрудников, работающих под прикрытием. Поэтому я не стал исполнять истерику, кричать о невозможности реальности, щипать себя до синевы, чтобы проснуться. Отчего-то сразу пришло понимание, что нужно работать под прикрытием, осмотреться на местности, постараться не выдать себя ничем.

Здесь и приходят на ум слова, которыми только иногда заигрывал с женщинами. Это те, что: сударыня, а не совершить ли нам адюльтер? Позвольте заглянуть Вам в душе… в душу. Ну, и всяко-разно. Сложность была определиться: князь — это «светлость», или «сиятельство»? И тут приходит на помощь Михаил Михайлович, оставивший свой слепок в уже моей голове.