Денис Старый – Мировая война (страница 9)

Один поврежденный взрывом фасад качнулся наружу, за ним пошла стена, и камни посыпались на улицу. На одной из крыш находилась русская стрелковая пара. Кто-то успел крикнуть им уходить, но было поздно: перекрытие провалилось, и оба исчезли вместе с крышей.

Русские за брустверами пригнулись, над головами просвистели камни, пыль накрыла улицу. Несколько секунд никто ничего не видел. Потом из серой завесы появились люди — оглушенные, окровавленные, но живые.

Некоторые продолжали идти вперед, будто разум еще не успел сообщить им, что атака уже захлебнулась. Тогда прозвучала команда, русские фузеи ударили залпом, первый ряд стрелков отступил, второй вышел вперед, затем последовал еще один залп. То, что осталось от атаки, сломалось. Люди побежали, другие стояли без движения, держась за голову, кто и на коленях, иные лежали и корчились в смеси крови и белой штукатурки. Русские не преследовали: Суворов запретил. Даже сильные духом воины от такой картины могли сойти с ума. Не нужно смотреть на результат своей боевой работы.

Через несколько минут улица затихла, если можно было назвать тишиной стоны и крики раненых среди камней. Некоторые звали матерей, другие — Аллаха, кто-то просто просил воды.

Офицер возле Суворова молча смотрел туда, пока генерал не приказал выдвинуть санитаров и вытащить всех, кого можно достать без риска. На уточнение, следует ли помогать туркам тоже, Суворов посмотрел на подчиненного так, будто вопрос был странным:

— Раненый уже не штурмует мой бруствер.

На этом разговор закончился. Улица была настолько завалена камнем, телами и обломками, что дополнительное укрепление там почти не требовалось, но приказ существовал, а потому саперы продолжили работу. Война могла сама построить тебе баррикаду из развалин, однако инженер все равно проверит ее и добавит недостающие мешки.

У входа в Босфор.

— Бах! Бах!

Грохот дальнобойных орудий ударил по ушам, и я отнял бинокль от глаз. Ну куда турки лезут? Не понимают, что море теперь наше. Или они знают, что на борту этого мощнейшего линкора нахожусь я?

Присел в кресло. Демонстративно взял чашку кофе и отпил. Что? Бой идет? Морской и непредсказуемый? Раз деваться с корабля некуда, то принимаю данность. Взял бумаги, что были доставлены мне шустрой связной галерой, которая была таким гибридом, что еще и максимально нагружена парусами. Такие курсировали и сообщали каждый час, что происходит в Константинополе.

Доклады приходили один за другим: первая волна заняла порт, плацдарм расширяется, Суворов выгружает артиллерию, часть диверсионных групп продолжает работать в городе. По одному из сообщений, которое я пока отказывался принимать за истину, наши люди даже сумели проникнуть на территорию султанского дворца и закрепиться там.

Все шло почти слишком хорошо, а именно это всегда пугало меня больше всего. Впрочем это: «Потери приемлемые, сотни». Вот что смущало очень сильно. Сотни… это много. Но и приз какой! Правда его еще предстоит взять.

Но когда сложная операция идет по плану, человек начинает верить, что контролирует происходящее. Потом приходит одно ядро, один приказ, который не дошел, один испуганный полковник, одна лошадь, понесшая не туда, — и вся великолепная конструкция рушится.

До Константинополя оставалось совсем немного.

Я уже позволял себе думать, что путешествие к Царьграду можно считать относительно безопасным. Конечно, потом в европейских газетах наверняка напишут о невероятной храбрости русского государя, лично вошедшего во вражескую столицу под огнем, и я не собирался их разубеждать.

Государю иногда полезно выглядеть храбрее, чем он есть, особенно если сам государь достаточно умен, чтобы не проверять эту храбрость ядром в живот. И словно в наказание за эту мысль впереди показались паруса. Сначала один большой, затем еще два, за ними четвертый. После короткого доклада наблюдателя сомнений не осталось: один турецкий линейный корабль, два фрегата и шлюп.

Откуда они взялись, оставалось только гадать. Возможно, отстали от османской эскадры, действовавшей у Варны, возможно, выполняли дальнюю разведку, а может быть, вообще не знали, насколько изменилась обстановка в Босфоре, и спокойно шли к столице. Неважно. Они оказались между нами и проливом.

Наш флагман шел впереди второй волны слишком далеко. Вот она, цена желания лично видеть все происходящее. Я приказал определить дистанцию и поморщился, услышав ответ. Далеко, но для наших новых орудий уже достаточно.

Приказ был прост: огонь по линейному кораблю, постараться сбить ход, в ближний бой не входить. Через несколько секунд корабль вновь вздрогнул, дальнобойное орудие выплюнуло огонь, и мы начали ждать. На таком расстоянии ожидание кажется вечностью. Возле турецкого линейного корабля поднялся всплеск — коротко.

Последовала поправка, затем второй выстрел, третий, и наконец капитан выкрикнул:

— Есть попадание! — слишком громко выкрикнул он.

Я повернул голову и увидел на его лице выражение, которое мне не понравилось. Не трусость. Скорее облегчение человека, впервые оказавшегося в настоящем бою и внезапно обнаружившего, что врага действительно можно убить.

Наш корабль был новым. Очень новым. И капитан тоже. Мы вырвались вперед, желая продемонстрировать возможности корабля, а теперь оказались первой целью для турок. К счастью, сзади уже появлялись пять русских вымпелов, шедших наперерез османской группе.

Наша задача изменилась: не победить самим, а связать противника, заставить его маневрировать, сбить ход и выиграть время, пока подойдут свои. Еще один разрыв произошел над турецкой палубой. Один из парусов был разорван, снасти висели клочьями, но куда важнее было движение внизу: люди бежали, нескольких вообще не было видно там, где они стояли минуту назад.

Если разрывной снаряд сработал над палубой правильно, турки должны были потерять немало команды. Линейный корабль начал отставать, а когда ему понадобилось довернуть, маневр получился вялым. Поврежденный рангоут, потери среди людей, неразбериха — все вместе.

Тут сзади ударили носовые орудия наших кораблей прикрытия. Пять вымпелов вступали в бой. Капитан посмотрел на меня, и я уже понимал, что он собирается спросить: он хотел остаться, хотел добить неприятеля, хотел участвовать в победе. Я покачал головой и приказал держать прежний курс. На лице мелькнуло разочарование.

— Государь, мы можем… — начал он, но я оборвал:

— Можем. Поэтому и не будем. Пять кораблей разберутся без нас. Наша задача — Константинополь.

Он замолчал, хотя по глазам было видно, насколько тяжело молодому моряку добровольно уходить от боя, в котором победа уже почти лежала перед ним.

Я снова посмотрел на турецкий линкор. Азарт — прекрасная вещь, если ты двадцатилетний лейтенант. Если ты император, азарт способен уничтожить государство. Шальная пуля не интересуется, сколько заводов ты построил, какие реформы задумал и насколько хорошо знаешь будущее.

Она просто входит в тело — и все. После этого мои враги скажут, что Господь покарал русского царя за гордыню, мои сторонники будут доказывать обратное, а Россия останется разбираться с последствиями. В этом времени пропаганда вообще слишком часто сводилась к одному простому доказательству: если Бог позволил тебе победить, значит, ты прав. Я не собирался предоставлять противникам подобный аргумент, поэтому флагман отвернул, а бой остался позади. Канонада еще долго шла следом, постепенно превращаясь из оглушительного грохота в далекий рокот.

Глава 5

Босфор.

9 апреля 1727 года.

Мы продолжали движение. Линейный 102-пушечный гигант «Мария Кантимир» двигался быстро, демонстрируя отличные мореходные палубы. Правда трещал нещадно, но это объясняли еще тем, что корабль молодой, так, мол, и должно быть. Не знаю… А Петр бы знал.

Да, я все больше, по чуть-чуть, но терял связь с реципиентом. Теперь уже можно сказать, что мое сознание вытесняет полностью чужое. Хорошо ли это? Наверное, да. Но как и многое хорошее, оно сопряжено с плохим, для баланса в жизни. Я терял и память предшественника.

Через несколько часов хода к Босфору пришел доклад: турецкий линейный корабль взят на абордаж, один фрегат потоплен, второй фрегат и шлюп отходят, за ними отправлена погоня. Я только кивнул. Участь османского отряда была предрешена с того момента, когда подошли наши корабли прикрытия.

Меня куда больше интересовала скорость, с которой я получил сообщение. Еще несколько лет назад подобный доклад пришел бы через час, через два или вообще не пришел бы. Теперь флот обладал системой сигналов, которой я действительно гордился.

Она не была чудом XXI века — никакой радиосвязи, разумеется. Флаги, фонари, ракеты, заранее составленные таблицы, оптические посты, но все это соединялось в систему и позволяло командующему хотя бы приблизительно понимать, что происходит за пределами видимости.

— Приготовьте крепкий кофе, — повелел я, понимая, что скорее спать хочу, чем что-то другое.

А императора должны видеть бодрым и сильным. Пусть боевой дух крепнет.

Капитан занимался своими делами, Макаров, секретарь, оказался подвержен морской болезнью и где-то блюет завтраком. Так что я, по обыкновению, погрузился в мысли.

Может преждевременно я решил, что полностью победил сознание Петра в себе? В иной жизни столько размышлений себе не позволял. Или время такое нынче? В будущем же как оно? Скорость! Большое расстояние? Самолет. Малое? Быстрый автомобиль. И нет столько свободного времени, чтобы еще и размышлять о многом. Еще и сотовая связь, которая постоянно держит в рабочем режиме. То котировки посмотреть, то новости, ответить подчиненным, прочитать высланный на электронную почту доклад. Нет и секунды покоя. Тут все иначе…