Денис Старый – Мировая война (страница 4)

Из строя отделились двое пластунов. Первый исчез в зарослях настолько бесшумно, будто провалился сквозь землю, второй последовал за ним. Впереди находилась потерна — небольшая служебная калитка, почти скрытая плющом. Возле нее, прислонившись плечом к стене, стоял янычар. Холод заставил его натянуть поверх одежды теплый халат; голова время от времени падала на грудь. Первый пластун подполз почти вплотную, замер и ждал.

Янычар вдруг поднял голову, словно почувствовал чужое присутствие, и повернулся. Из темноты за его спиной поднялась человеческая фигура. Ладонь легла на рот, коротко блеснул нож. Часовой дернулся, ударил каблуком по камню, еще раз — и обмяк. Русский осторожно опустил тело на землю.

Дверь открыта. Гаврилов первым протиснулся внутрь. После холодного ветра с Босфора внутренний двор казался почти душным. Прапорщик поднял руку, и люди один за другим просочились через потерну, растекаясь вдоль стены. Двор был залит мутным лунным светом. Справа темнели казармы, слева склады, впереди поднималась башня. До нее оставалось меньше сотни шагов. Гаврилов уже видел лестницу. Еще минута — и они окажутся внутри. Может быть, даже успеют захватить батарею, прежде чем гарнизон поймет, что происходит.

Из двери казармы вышел человек.

Русские застыли.

— Твою мать, — едва слышно произнес кто-то за спиной, когда стало понятно, что турок с собакой.

Пес рванулся. — Бей!

Грохнул пистолет. Вспышка на мгновение вырвала из темноты десятки лиц. Пес рухнул на камни, османский солдат закричал, и крепость проснулась. Одна дверь распахнулась, за ней вторая, третья. Наверху кто-то заорал. Ударил барабан. Из дальней башни ответил другой. Зажглись фонари, послышался топот десятков ног.

— Ружья! Первый взвод вперед! Второй — к стене! Не растягиваться! Первая шеренга! Целься!

Двенадцать ружей поднялись почти одновременно. Османы приближались. Тридцать шагов. Двадцать пять. Двадцать. Гаврилов заставил себя ждать. Еще секунду. Еще половину.

— Пли!

Двор исчез в огне и белом дыму. Двенадцать выстрелов слились в один удар, от которого заложило уши. Передний ряд атакующих рухнул и смешался, несколько человек налетели на падающих, но задние уже перескакивали через них. Гаврилов даже не дал своим перезарядиться.

— Штык!

Русские сомкнулись. Через мгновение две массы людей столкнулись посреди двора.

Удар был чудовищным. Первый осман буквально нанизался на русский багинет, но собственной тяжестью вырвал ружье из рук морпеха. Второй перепрыгнул через тело и рубанул ятаганом. Морпех закрылся предплечьем, клинок рассек рукав и мясо до кости, но русский успел другой рукой выхватить абордажный топор и ударил снизу. Рядом копье скользнуло между двумя штыками и вошло солдату под ключицу. Кто-то заорал так пронзительно, что голос прорезал даже общий грохот.

Гаврилов отбил сабельный удар гардой, шагнул вперед и ударил противника плечом. Тот отлетел назад, но из дыма тут же возник второй. Палаш пошел снизу вверх. Сталь встретила сталь, посыпались искры. Гаврилов провернул кисть, сбил клинок в сторону и ударил рукоятью в лицо. Раздался хруст. Противник рухнул, а прапорщик уже разворачивался к следующему. Справа морпех упал на колени, зажав живот обеими руками. Над ним вырос янычар и занес ятаган для второго удара. Гаврилов выстрелил почти в упор. Пистолет дернулся в руке, дым ударил в лицо, осман исчез в нем, будто его стерло.

— Не стой! Дави! Дави их к казармам!

Но турки уже оправились от первого потрясения. На верхней галерее появились мушкетеры. Первый залп ударил сверху. Пуля чиркнула по камню возле лица Гаврилова, обдав щеку крошкой. Вторая вошла морпеху за его спиной в шею. Тот сделал еще два шага, будто не понял, что произошло, затем медленно опустился на колени и повалился набок. Еще один русский закричал и выронил ружье, схватившись за разбитую кисть.

— Сверху! — крикнул один из бойцов.

— Вижу! — ответил Гаврилов. — Гренадеры! Галерея! Две туда! Остальные — в казарму!

Четверо пробились вперед. Фитили зашипели. Среди лязга стали, криков и мушкетных выстрелов Гаврилов почему-то отчетливо услышал этот тонкий звук. Один гренадер размахнулся. Чугунный шар взлетел вверх, ударился о деревянные перила и исчез за ними. Второй полетел следом.

Взрыв ударил по двору. Галерею заволокло дымом, вниз посыпались щепки и обломки. Один из стрелков перелетел через перила и тяжело рухнул на камни. Почти одновременно вторая граната влетела в дверной проем казармы. Вспышка осветила окна изнутри, следом донеслись грохот и вопли. На несколько драгоценных секунд сопротивление ослабло.

— К башне! За мной!

Гаврилов поднял палаш и бросился вперед. Морпехи рванули следом. Теперь это был уже не строй, а стая — окровавленная, оглохшая, обезумевшая от дыма и ярости. Они ворвались в башню прежде, чем защитники успели захлопнуть дверь.

Внутри начался другой бой. Хуже прежнего. Здесь нельзя было развернуться, нельзя было стрелять строем, нельзя было даже понять, сколько противников впереди. Каменная лестница винтом уходила вверх, настолько узкая, что двое едва могли разминуться плечами. Первый янычар возник буквально в двух шагах. Кочетов, заместитель Гаврилова, принял удар ятагана на топор, сам прапорщик ткнул палашом снизу, и тело покатилось по ступеням, сбивая тех, кто шел следом.

— Наверх! Не останавливаться!

Дым быстро заполнял лестницу, цеплялся за свод, застилал глаза. Люди кашляли, ругались, спотыкались о тела. В нескольких шагах впереди сталь била о сталь, но самих дерущихся уже почти не было видно. Гаврилов двигался на звук. Из серой мглы внезапно вынырнул клинок. Он едва успел отшатнуться. Ятаган скользнул по левому плечу, распорол камзол и мясо. Боль пришла не сразу — сначала только сильный толчок, затем тепло, быстро побежавшее вниз по руке.

Осман замахнулся снова. Гаврилов перехватил его запястье, дернул на себя и ударил лбом в лицо. Раз. Второй. Противник ослабил хватку. Прапорщик развернул его и столкнул вниз.

— Еще десять ступеней! — прохрипел Гаврилов. — Дави!

Гаврилов прыгнул через две ступени, отбил направленный в грудь штык, ударил противника локтем, потом палашом. Еще шаг. Еще один. Ветер внезапно ударил ему в лицо, и после удушливого дыма показался ледяным.

Он выскочил на открытую батарею.

Здесь стояли пушки. Огромные бронзовые тела на тяжелых лафетах чернели в предрассветной мгле. Возле них метались артиллеристы. Один нес факел. Другой уже работал банником. Третий вместе с двумя помощниками разворачивал орудие к проливу.

И тогда Гаврилов услышал то, чего боялся всю ночь. Далекий пушечный выстрел. С моря.

Он обернулся. За северным мысом, среди тумана и темной воды, проступал огромный силуэт. За ним второй. Потом третий. Флот уже входил в Босфор.

Слишком рано. Или они слишком долго возились. Теперь каждая секунда стоила корабля.

— Пушкарей! Бей пушкарей!

Первые морпехи выскочили из лестничного проема. Гаврилов ткнул палашом вперед.

— Пли!

Залп ударил по площадке. Артиллеристы попадали, но человек с факелом остался на ногах. Он пригнулся и побежал к крайней пушке. До запального отверстия оставалось четыре шага. Три. Два.

Крепость переходила в русские руки. А скоро и турецкие пушки будут развернуты, чтобы бить по другим береговым батареям Вечного города.

Скоро Ремелихисар — древний «Перерезатель горла» — стоял над Босфором безмолвный, окровавленный и ослепший. Его пушки молчали. Его башни молчали. Его гарнизон больше не мог закрыть пролив. А далеко впереди, за черными водами и предрассветным дымом, горел Константинополь.

— Ну что, братцы…

Выжившие подняли головы.

Внизу проплывал последний корабль первой колонны. За ним из тумана появлялись новые силуэты. Один. Второй. Третий. Казалось, им не будет конца.

Гаврилов посмотрел на юг, туда, где багровело небо над столицей султана.

— Кажись, нынче тут от русской речи будет уши закладывать. Но знайте, что мы первые сошли на берег, — подбадривал солдат Гаврилов.

— Нет, командир. Шпионы были первыми. Глянь, как взрывается и полыхает Константинополь, — ответили ему.

— Ну ничего, мы тоже скоро покажем… Не вся наша служба на сегодня, — сказал прапорщик Гаврилов.

Глава 3

Константинополь

9 апреля 1727 года

Слухи ходили давно, особенно о комиссарах, и само это слово за последние годы успело приобрести в армии совершенно особый оттенок. О них рассказывали такое, что половину историй Кирьянов считал матросскими байками: будто они могут достать человека в любой европейской столице, узнают происходящее при дворах раньше послов, способны поднять бунт, купить чиновника, подменить письмо, устроить пожар на складе, а потом сделать так, чтобы через неделю все решили, будто склад загорелся по неосторожности пьяного сторожа.

Чепуха, конечно. По большей части. Наверное. Однако Кирьянов точно знал другое: русская агентура в Константинополе существовала. Большая, разветвлённая и готовившаяся именно к такому дню. В городе были люди, которым поручили в нужный момент взрывать всё, что можно взорвать, поджигать всё, что можно поджечь, нарушать связь, отвлекать гарнизон и сеять панику. А если получится — уничтожать турецкие части прямо в казармах. Судя по новым взрывам, кому-то получилось. И очень неплохо.

Василий Петрович Кирьянов не случайно оказался на этом фрегате. Ещё во время переобучения при Адмиралтействе преподаватели отметили его способность видеть за отдельным событием общую картину. Он не принадлежал к тем капитанам, что умели только превосходно вести корабль, держать строй и выполнять приказ. Кирьянов задавал вопросы, иногда неудобные, старался понять, зачем ему приказали сделать именно так, что будет делать противник и что изменится, если первоначальный замысел рухнет в первые же минуты боя. Стратегическое мышление, гибкость ума, способность быстро принимать не просто решение, а по возможности правильное решение при недостатке сведений — всё это было замечено.