Денис Старый – Мировая война (страница 15)

— Благодарю, ваше благородие, — сказал прапорщик.

— Сергей Иванович я… И не нужно благородий. Чую я, что скоро мне тебе честь отдавать, братец, — усмехнулся офицер.

Гаврилов не ответил, сил не оставалось, чтобы еще тратить их на поиск смыслов и ведение бесед. Он выпил, вернул и только тогда спросил:

— Сергей Иванович, сколь осталось людей у вас? Составим ли оборону?

— Сорок один.

— Вместе чуть больше сотни, — сказал Гаврилов. — Такими силами я брал Босфорскую крепость.

Этой сотне предстояло удерживать два перекрестка до подхода резерва, который мог появиться через десять минут, а мог через час. Никто уже не спрашивал, когда придут свои. Люди просто перезаряжали ружья.

Атака турок, может, и последняя, захлебнулась, хотя местами перешла в рукопашную. Жестко… потери будут у русских очень большие, более запланированных.

Но была в Константинополе и другая война, которой русские почти не управляли. До поры. Сейчас и ее берут под свой контроль, и эту стихию, направляя куда батальон, а где и роту солдат для поддержки и перехвата управления.

Некоторые греческие, армянские и другие христианские кварталы начали закрываться еще утром. Сначала запирались ворота, потом на улицах появлялись баррикады, на крышах — вооруженные мужчины. Кто-то достал старое ружье, кто-то охотничий мушкет, кто-то вообще имел только топор, нож или длинную палку с насаженным железом.

Женщины таскали воду и камни, старики укрепляли двери, подростки дежурили на крышах. Они прекрасно понимали, что происходит. Русские могут победить, а могут через сутки уйти, и тогда османские власти непременно спросят, кто помогал неприятелю.

Поэтому нейтралитет для многих уже перестал существовать: если сегодня ты закрыл дверь перед янычаром, завтра тебя могут повесить за помощь русским. Значит, оставалось сделать так, чтобы завтра власть была уже другой.

В одном греческом квартале турецкий отряд попытался пройти улицей, которую еще утром считал своей. Его встретили колокольным звоном. Не праздничным, а тревожным, бешеным, разносившимся между каменными стенами. Турки потребовали открыть проход, никто не ответил.

Тогда начали ломать баррикаду, сверху выстрелили, один янычар упал, и после этого разговаривать стало уже не о чем. Османы пошли вперед, с крыш в них стреляли, бросали камни и черепицу, из окон били почти в упор.

Первую баррикаду янычары все-таки проломили, ворвались в дома, и дальше началось то, что войной я назвать не мог. Там не существовало строя, командиров и правил. Люди вспоминали вчерашние побои, старые налоги, убитых родственников, унижения, которые терпели годами.

Хотя это только сейчас вспоминаются обиды, выуженные из пыльных шкафов. А так уживались вполне мирно. Но альтернативы же не было. Тут появилась. А еще и эти поборы, связанные с войной. Обложили ведь двойным налогом прежде всего немусульманское население. Кому такое придется по душе?

Турки озверели… Кто не прятался за баррикадами, всех вырезали, обвиняя в предательстве. Так что много лояльных славян, греков, других народностей, которые были повязаны с властью обязательствами и выгодами, тоже были вынуждены спасаться бегством или обречены на смерть.

В одном доме турки вырезали семью после того, как из окна по ним выстрелили. Через несколько минут жители соседней улицы поймали трех отставших янычар и зарезали их уже после того, как те бросили оружие. Когда туда добралась русская штурмовая группа, поручик попытался остановить расправу и едва сам не получил камнем в голову.

— Стой! Пленные! Не трогать!

Ему что-то закричали по-гречески. Поручик повернулся к переводчику, тот сначала не хотел переводить, потом все-таки сказал:

— Говорят, пленных здесь нет.

Перед офицером стояли люди, которых утром он назвал бы мирными горожанами. Женщина держала окровавленный нож. Старик плакал и одновременно пытался зарядить ружье. Мальчишка лет двенадцати сжимал турецкую саблю обеими руками.

Поручик вдруг понял, что русская армия лишь открыла дверь, за которой десятилетиями копилась ненависть, и закрыть ее обратно приказом уже невозможно. Тогда он поставил солдат между толпой и несколькими пленными и велел переводчику передать: эти люди теперь русские пленные, кто их тронет — будет иметь дело с русскими солдатами.

Толпа загудела, кто-то плюнул ему под ноги, несколько человек кричали, показывая на убитых, но все-таки отступили. Пленных увели. За соседней улицей в это время уже снова стреляли, а через два квартала армяне сами выбивали турецкий отряд из большого двора. Город начинал воевать не только против нас, но и сам с собой.

Когда я снова вышел из штаба, над Константинополем уже наступала ночь. Город горел сразу в нескольких местах, и красные отсветы дрожали в дыму. Высоко над крышами еще висели наши шары; теперь в корзинах зажигали сигнальные фонари, и с земли они казались странными звездами, которые почему-то не двигались вместе с небом.

Где-то продолжали звонить христианские колокола, где-то доносились голоса муэдзинов, временами вспыхивала ружейная стрельба. У стен складов солдаты пили воду прямо из ведер, некоторые тут же ложились на землю, подкладывая под голову хоть бы и камень и не выпуская ружья из рук. Мимо меня пронесли человека без ноги; он был еще жив и почему-то все время спрашивал, нашли ли его брата. За ним несли турка с перевязанной головой.

— Кто таков? Своих в лазаретах много, — сказал я, зная обстановку, что лазареты и даже корабельные доктора — все перегружены.

— Паша какой-то, ваше…

И тут один из унтеров впялил в меня взгляд.

— Прошу простить, ваше величество. Прикажете добить его? Кожу снять? Али чего еще? В миг, — выкатив грудь колесом, имея вид лихой и придурковатый, кричал унтер.

— Нет, пусть лечат. Но только опосля своих, — махнул я рукой.

И тут же отправился дальше бродить. Охрана была, они следили за каждым, кто приближался ко мне или рядом с кем шел я. Но телохранители уже научились работать так, что их работы почти и не замечаешь. Правильно работать.

— Ваше величество, не соизволите во дворец? Там и охрану можно обеспечить, а еще и удобнее… — спрашивал Макаров.

Моему секретарю явно было не по себе ходить в порту, где и спят, и едят, и кричат от боли раненые. А еще… ну да, из песни слов не выбросишь, испражняются. Хаос, но пока что вынужденный. Завтра порядки наводить будем. Пока что все так устали, что упрекать еще и антисанитарией я не стал.

А далеко над султанским дворцом уже развевался русский флаг. Нет, даже мой штандарт.

— Ваше величество, часть разгромленных частей гарнизона уходит из города, — со счастливой улыбкой на лице сообщил мне Суворов, когда я уже направлялся во дворец.

— Нет, атаку готовьте ночную. Бить врага непрестанно. Их уже меньше, они устали больше, чем мы. Никакого покоя, — сказал я.

— Генеральный штурм назначен на три часа, — сообщил Суворов.

— Командуйте! Утром я хотел бы услышать, что город наш. Но и без того потерь много. Встретите сопротивление, подтягивайте артиллерию и бейте! — приказал я.

Все… спать. Старый я человек, чтобы еще одну ночь не спать. Русские солдаты должны видеть бодрого Императора!

От автора:

Альвы — существа из магического мира. А кто они без магии и бессмертия? Как выяснилось — отличные управленцы, драгуны и курьеры… для Петра Великого.

Цикл из двух книг, заключительная выкладка 24 сентября.

Глава 8

Царьград.

16 апреля 1727 года.

Я расположился в тронном зале султанского дворца и сел на его трон. Странное, нужно сказать, ощущение. С одной стороны, неудобно. Слишком мягко. Не мой Железный трон. Но все же… приятно, черт побери. Есть в этой восточной роскоши свой шарм.

С другой стороны, еще десять дней назад здесь распоряжались люди, для которых само присутствие вооруженного русского солдата в этих стенах показалось бы безумием, а теперь у дверей стояли мои гренадеры, на мраморном полу темнели еще не до конца отмытые пятна крови, и из распахнутых окон тянуло гарью горящего Константинополя.

Дворец расчищали три дня. Убитых вынесли, раненых отправили в лазареты, оружие собрали в отдельном дворе, опрокинутую мебель подняли, битое стекло и осколки дорогущего фарфора смели.

Но следы боя невозможно было убрать быстро. На мраморе остались выбоины от пуль, в одной из резных дверей зияла дыра, оставленная картечью, несколько позолоченных решеток были погнуты, а дорогие ковры пришлось свернуть и вынести — слишком много на них оказалось крови.

Пахло благовониями, которыми слуги пытались перебить запах пороховой гари, пожара, но получалось так себе. Скорее уж теперь в зале одновременно пахло и кровью с порохом, и какими-то восточными пряностями.

Сам тронный зал был огромен, хотя не подавлял размерами так, как некоторые европейские дворцовые залы. Здесь вообще роскошь была иной: меньше тяжелой позолоты, больше света, узоров, цветного камня, резного дерева, изразцов.

Высокие окна смотрели на Босфор, стены покрывали орнаменты и каллиграфические надписи, золото поблескивало в свете множества ламп. Потолок терялся высоко наверху, расписанный сложными узорами, а сам султанский трон возвышался на небольшом помосте. Еще вчера перед ним склонялись паши, сегодня на нем сидел русский император. То есть я.

Рядом с троном стояли в линию символы, которые олицетворяли целые эпохи и которым предстояло играть важную роль во всем мире, особенно при становлении хоть какой европейской империи. Тут была изложена вся идеологическая платформа России.