Денис Старый – Ледяная война (страница 29)

Я промолчал. Время покажет. А у моих людей будет в этом году крайне много работы. А там подучатся и управляющие самого Матвеева, и тогда, учитывая то, что аренда поместий Артамона Сергеевича предусматривает никак не меньше тридцати лет пользования — при условии, конечно, что мною не будут нарушены договорённости о выплате указанных сумм денег, — в России раньше, чем в других странах, начнётся аграрная революция.

Вопрос полевого сельско-хозяйственного сезона терзал и заставлял задумываться уже в которую неделю. Многие процессы, конечно, осуществлялись и без моего ведома. Если бы я вникал абсолютно во всё, то меня просто бы не хватило. Но вот некоторые мероприятия всё‑таки мной были осуществлены.

Я собрал и направил многих людей на огромные просторы на территории будущего Донбасса, пока что называемый Диким полем. Направил туда сразу тысячу крестьян, а ещё четыре сотни бойцов охраны, чтобы все они, с одной стороны, укреплялись, обустраивая сразу несколько крепостиц, а с другой — должны были землю пахать, высаживать пшеницу, но выделить немалое земельное пространство и для освоения новых культур.

Подсолнечник, в котором я видел просто маслянистое золото, потому как можно будет торговать этим продуктом повсеместно и задорого, пока что — декоративное растение. Кукуруза, не сказать, что с большими початками, хотя та, которую мне привезли, вполне сносна, и початки были даже с ладонь. И вот всё это будет культивироваться и селекционироваться на моих землях, на Диком поле.

Да, развернулся я не на шутку. Это если, конечно, считать ту прибыль, которую сам получаю, и сколько денег вбрасываю в оборот, начиная новые проекты. Примерно посчитал — и на данный момент более ста двадцати тысяч рублей у меня в обороте. А по нынешнему рублю эта сумма сопоставима с теми миллионами в крепкой валюте в будущем.

С Матвеевым расстались. И хорошо, что он не предложил никаких совместных обедов, распития медов или вина. Ещё очень много дел было. Но самое главное — это нужно было как можно быстрее оказаться рядом с Аннушкой. А потом патриарх… А я хотел посмотреть на результаты испытания трехфунтового единорога — нового артиллерийского русского орудия.

В последнее время ей нездоровится, да и живот уже изрядно вырос. Это выглядит, как бабки говорят, так, будто могут случиться ранние роды. И уж если это и произойдёт, то я должен быть рядом.

Конечно, я ни разу не акушер и не генеколог, но, по крайней мере, если уж возникнет серьёзный вопрос и повитухи будут разводить руками, предлагая жене исповедоваться, ибо ребёночка достать нет никакой возможности, — то буду рисковать и проводить кесарево сечение.

Я уже говорил по этому поводу с доктором Бергером. И он даже принял все мои аргументы, рассказывая о том, что знает о такой операции, хотя ни разу её не делал и, как он признавался, опасается разрезать живот и становиться чуть ли не Богом, ибо рождение ребёнка теряет сие таинство, болезненное наказание, которым подарил женщин сам Господь Бог. И кто мы такие, чтобы вмешиваться в это?

Подход исключительно странный, но, если ни разу не делал, то практиковаться на моей жене лучше не стоит. Лишь только в том случае, когда я буду рядом и точно других способов спасти жену и ребёнка не будет.

Так что быстро домой, разговор с доктором, патриарх… И никто так, как я в этом времени не живет. Все бегу, боюсь не успеть. Это привычка из прошлой жизни. Но я такой и я уже многое сделал и сделаю больше. А лежать на печи — оказывается древняя русская мечта. Но она не для всех. Не для меня.

Глава 14

Москва.

8 мая 1684 года.

Наконец-то экипаж замер. Я прибыл к себе. Точнее, к той части своей обширной московской усадьбы, которую я, наперекор всем домостроевским традициям, выделил под нечто совершенно новое для Москвы — подобие европейского отеля или доходного дома. Здесь я принимал просителей, здесь жили нужные мне люди, и здесь же, в дальних покоях, порой ночевал сам, когда дела не отпускали до глубокой ночи.

Но сегодня я спешил.

— Вы ещё здесь? — я остановился на верхней ступени крыльца, не скрывая раздражения.

Саксонец Густав Мельке был тут как тут. Его сутулая фигура в тёмном, явно не по нашей погоде легком камзоле казалась неуместной кляксой на фоне свежевыбеленной стены. Он переминался с ноги на ногу, словно назойливая осенняя муха, которая никак не желает впадать в спячку.

— Вы так и не ответили, сударь, — голос саксонца дрогнул, но в нём прорезались визгливые нотки. Он нервно комкал в руках замшевые перчатки, то сжимая их, то расправляя. — Мой курфюрст ждет решения.

Его акцент резал слух. Жёсткое немецкое произношение, смешанное с попытками говорить на «высоком штиле», звучало сейчас как скрежет железа по стеклу. Впрочем, немцев в Москве становилось всё больше, и то, что они стараются учить русский, — знак добрый. Но конкретно этот немец испытывал мое терпение слишком долго.

— Нет, герр Мельке, я вам ответил, — я начал медленно спускаться по ступеням, нависая над ним. — Мой ответ вам не понравился, но это уже, как мне кажется, — ваша проблема. Отстаньте от меня и от моих сыновей. Если вы не покинете Россию в ближайшие два дня, то так и знайте, что я найду способ либо вас арестовать и сослать в нашу русскую Сибирь, причём в кандалах, либо просто убью вас, — злостно сказал я, чеканя каждое слово, чтобы оно врезалось в его сознание, как клеймо.

— Вызываю вас! — прокричал саксонец, оглядываясь по сторонам, ища, видимо, поддержки, что кто‑то услышит его возгласы, и тогда у меня не будет никаких шансов отказаться от этой дуэли. — Вы оскорбили мою честь. Дуэль!

Его голос дрожал от возбуждения и страха одновременно.

— Если вы не хотите прямо сейчас получить от всей широты русской души кулаком в ухо, чтобы оглохнуть на всю оставшуюся жизнь, то вы уйдёте. Что касается дуэли, то в ней нет никакого смысла. И если вы будете оскорблять боярина российской державы, то прямо здесь и сейчас я, не мудрствуя лукаво, вас убью, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он понял: это не пустые угрозы. — Вы в той России, которая еще мало взяла из Европы. Так что биты будете и делов.

А после сделал знак своим телохранителям, которые, конечно же, всегда начеку, и направился наконец домой, в отчий дом, где сейчас под наблюдением моей матушки, ну и докторов, находилась Аннушка.

Этот саксонец — это посланник Фридриха Августа, того самого, который ещё не стал Августом Вторым, королём Речи Посполитой. Но прелюбодей клятый некогда совратил жену Яна Собеского, и вот от этого греха и родился сын, но мой — Алексей.

— Опомнился папаша, — сжимал до хруста я кулаки.

Отдавать сына я не собирался хоть саксонскому курфюрсту, хоть королю Польши, хоть самому папе римскому. Мой сын, и никаких иных мнений быть не должно. Я даже думал, может, сделать какую‑то поблажку для Речи Посполитой, когда всё‑таки Фридрих Август взойдёт на трон этой державы. Чтобы сделать должным польского короля и он забыл о своем сыне. Уверен, что таких бастардов у Фридриха Августа много. Историки в будущем говорили, что внебрачных детей у кабеля было более двух сотен.

Большой огласке, кого по своему происхождению я воспитываю у себя дома, не случилось и не произойдёт в будущем. И вряд ли даже после того, как её муж умер, Мария Казимира захочет рассказать всему обществу, что она, уже, между прочим, будучи по местным меркам далеко не молодой женщиной, польстилась на красавца и статного молодого жеребца из Саксонии.

Такой мезальянс будет в Европе обсуждаться как бы не больше, чем то, как развиваются боевые действия в Австрии и Венгрии. Да и Августу Фридриху в преддверии выборов короля Речи Посполитой лишние скандалы точно не нужны.

Вот на этом я себя успокоил, а потом взлетел на второй этаж дома и уже скоро сидел на стуле рядом с кроватью своей Аннушки. Её бледное лицо на белых подушках казалось таким хрупким, что сердце сжималось от тревоги.

— Угроза выкидыша предотвращена, — сказал мне Бергер.Сказал и стоит, словно тот носильщик в отеле, который ждёт чаевых, переминаясь с ноги на ногу и избегая моего взгляда.

Знаю уже. Мне о состоянии дел сообщали каждые десять минут. Я и сорвался домой потому что Анне стало плохо.

— Не уезжайте отсюда, я чуть позже подойду к вам и расплачусь, а также хотел бы от вас узнать, как проходит испытание вакцины, — сказал я доктору, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело от нетерпения.

И он тут же поменялся в лице, видимо, чего‑то выкладывать мне пока нечего. Его взгляд скользнул в сторону, а пальцы нервно сжали край халата.

— Не стоит особой благодарности, господин Стрельчин. Думаю, что я могу помочь и без оплаты любому члену вашей семьи, — сказал Бергер, намекая на то, что был бы не против как можно быстрее сбежать отсюда, дабы не было доклада.

В его голосе звучала натянутая вежливость, за которой скрывалось явное желание уйти.

— Доклад с вас и немедля! Если есть сложности в великом деле нашем, то их нельзя замалчивать. И запомните: если я вижу, что работа идёт, но в чём‑то не получается, то я буду стараться помочь, но не ругать, не отчитывать. Но если буду видеть, что работа стоит на месте, и именно поэтому нет никаких результатов, то я найду, как покарать, в соответствии с теми великими задачами, которые я ставлю перед исполнителями, — видимо, я окончательно портил настроение доктору.