Денис Старый – Ледяная война (страница 15)

«Раз отдал под нужды общества, то пусть так и будет. А у меня есть где переночевать», — твердил я.

Так что я отправился вместе со своим братом в отчий дом, где мы, присоединившийся к нам дядька Никонор, продолжили возлияние. Да перешли уже на «мужские» напитки, на виски, или откровенную самогонку. До такой степени гуляли, что к полуночи лыка не вязали.

Ну а что? Иногда, может быть, раз в год можно себе позволить. Не для того, чтобы стресс снять, ибо алкоголь тут только усугубляет, не для веселья. А для… А вот просто так.

Как очутился в своей постели, даже и не знал. Есть вероятность, что хрупкая на вид, а на деле рука тяжёлая, жёнушка меня затащила туда. Просто не хотелось думать, что кто‑то другой это сделал, учитывая, что проснулся я голышом. А может, что‑то и было? Или кто-то был? Но где Анна тогда? И… это конечно может показаться немного сумасшествием, но женой не пахло. Я же чувствую ее присутствие.

В комнату вошла Прасковья.

— А ты что тут делаешь? — сказал я, натягивая одеяло на своё оголённое тело.

— Так барыня же велела присмотреть, когда вы уже… ну это… отойдёте от хмельного, — сказала девушка. — Я и принесла вас, я раздела. Я…

Я тут же стал осматривать простынь. Не случилось ли чего такого, о чём я буду сожалеть, нет ли красных пятен, свидетельствующих, что эта красотка добилась‑таки своего.

— Было что? — твёрдо спросил я.

— Не посмела. Бесы крутили голову, но я не посмела, — сказала она, поставила завтрак на стол и убежала.

Нет, всё‑таки нужно Параску от меня подальше держать. С ума сходит девка. Конечно, как и любому мужчине, мне нравится, что у меня есть такая преданная фанатка — смазливая красотка, на которую засматриваются все и каждый. Но я люблю свою жену. А к служанке пусть и отношусь несколько не так, как это принято. Но скорее, как к дальней родственнице, чья судьба не безразлична, но не так уж сильно занимает.

Лишь через полчаса, превозмогая похмелье, я всё‑таки сделал несколько упражнений, разгоняя кровь, когда пришла Аннушка.

— Параска созналась мне, что раздевала тебя и любовалась тобой. Отхлестала её по щекам, стервь, — сообщила мне жена.

Для общего антуража ей в руках не хватало скалки или сковородки — предметов, которыми она могла бы меня огреть. Но я оправдываться не стал. В конце концов, я же ни в чём не виноват. Ну, разве что в том, что напился до беспамятства — впервые во второй своей жизни.

— Что скажешь? Отправить её куда-нибудь в деревню? — Анна ждала моего решения.

— Сосватаю её за Глеба. Он офицер, будущее имеет, и на Параску зыркает, как тот кот на кошку, — сказал я, и было видно, что мой ответ жене понравился.

И нет, я не собираюсь во всём угождать своей суженой. Но если есть возможность избежать скандала и сложностей в семье, то почему бы этого не сделать? В другой момент, если бы у меня действительно был какой-нибудь адюльтер с Прасковьей… А так — девочка мне не нравится как женщина, но она нравится мне как младшая сестричка, участие в судьбе которой я бы хотел принимать — но только лишь в качестве наблюдателя и советчика.

— Дам ей доброе приданое. С обозу многое чего есть — что нужно либо продавать, либо вот так, в приданое кому дать, — сказала жена.

Она уже который месяц принимала деятельное участие в подготовке свадьбы моей сестры Марфы. Там дело шло к завершению, видимо, Аннушка искала новый «проект» для реализации, под названием «устрой жизнь и свадьбу Прасковье».

Женщины, которых я, как глава семьи, практически вывел из терема, из заточения, позволив проявлять инициативу и наделив определённой свободой, старались увлечься любым делом — а такое событие, как свадьба, для них было первоочередным.

— А ты сама почему не ночевала со мной? — пошёл я в атаку.

— У Алексея живот разболелся, над ним хлопотали, уже того и думали, что… — она запнулась, не решаясь произнести страшное.

— Не смей об этом даже думать! Лекаря Бергера вызвали?

— Да, отправила Алексашку за ним, — отвечала жена.

— Всё будет хорошо, — сказал я, обнимая жену.

Я всё ещё был обнажённым — не удосужился даже портки надеть, — и вдруг мой организм возжелал того, что обычно бывает у мужчин, как это ни странно, с похмелья. В прошлой жизни я читал одну статью, в которой объяснялось, почему мужчины рьяно ищут близости с женщиной после обильного возлияния.

Писака утверждал это даже с относительно научной точки зрения: организм, получив большую дозу яда в виде алкоголя, будто бы решает, что приходит пора умирать. А раз нужно умирать, то срабатывает инстинкт самосохранения — точнее, размножения, — и организм требует срочно оставить потомство. Ведь именно для этого природа и создаёт нас — чтобы мы плодили жизнь дальше.

— Недосуг мне, уж прости. Волнуюсь я за Алексея, — выпорхнула из моих объятий жена.

Принуждать женщину к близости — это для меня неприемлемо. Так что придётся бороться со своими желаниями. Сделаю-ка лишних пятьдесят отжиманий, пресс покачаю — гляди, и уйдёт срамное желание. А там и похмелье. Хотя тут бы капустного рассола.

А вот то, что жена моя прикипела к нашему подкидышу, — это радует. Ведь я тоже, хотя и прекрасно понимаю, что это не мой сын, питаю к нему чувства столь же высокие, как к собственному. Алексей — мальчик смышлёный, с живым взглядом, и в нём есть та самая искра, которая когда-нибудь разгорится ярким пламенем. Может, он и не продолжит мой род по крови, но по духу — вполне может стать моим наследником.

Я вышел на галерею, вдохнул морозный воздух. В голове понемногу прояснялось. Впереди — много дел: и с кораблями, и с оружейными мануфактурами, и с Аляской, и с Русской торгово‑промышленной компанией. Много чего нужно сделать, пока не начнется Северная война.

И то, что она будет, сомнений нет никаких. Нам нужно «прорубать» это «окно в Европу».

Глава 8

Яссы

21 января 1684 года.

Великое русское посольство на переговорах с турками в городе Яссы было представлено весьма знатными особами. Пётр Иванович Прозоровский, назначенный главой русского представительства, считался восходящей звездой при дворе Петра Алексеевича. Умный, знающий пять языков, обходительный, манерный по-европейски.

Он действовал, как неплохой дипломат, прекрасно понимая, что выпал шанс, упускать который нельзя. Так что вел переговоры осмотрительно: как‑то незаметно обходил все подводные камни, искусно лавируя между множеством противоречивых интересов и России и османов и даже учитывал настроения и мнение цезарцев.

Многое решается для будущего самого Петра Ивановича. Не так уж легко оказалось пробиться к царю, хоть тот и юн еще. При этом Прозоровский, конечно же, опирался на свою семью, которую долгое время недооценивали. Однако оказалось, что князья Прозоровские отличались редкой прозорливостью и умением просчитывать последствия своих шагов на много ходов вперёд.

И вот уже Пётр Прозоровский в иерархии, что выстраивал государь в своем окружении занимал место практически наравне с Лефортом, а может, и выше, такое, как у Егора Ивановича Стрельчина.

Петр Иванович прочно вошёл в ближнюю свиту Петра Алексеевича, и это не осталось незамеченным. Некоторые придворные начали подумывать о том, что стоит внимательнее присмотреться к клану Прозоровских. Возможно, именно они могли составить реальную конкуренцию могущественной коалиции Ромодановских и Матвеева — двух столпов нынешней русской политики.

Но чтобы хоть как‑то подвинуть Матвеева, прибравшего к рукам всю казну и возможности распоряжаться деньгами; или Ромодановских, фактически контролировавших армию, требовалось предпринять что‑то действительно весомое. И назначение Петра Ивановича Прозоровского главой русского посольства на переговорах с турками стало именно таким деянием — тем самым шагом, который мог привлечь внимание государя не только к самому Петру Прозоровскому, но и ко всему его клану.

Однако рядом с Прозоровским находился и другой выдающийся дипломат — Фёдор Алексеевич Головин. Несмотря на свои тридцать три года, он обладал солидным опытом: участвовал в переговорах с поляками и цесарцами, ранее выполнял дипломатическую миссию в Швеции. Более того, ему доводилось общаться и с восточными народами — в частности, он успешно договорился с калмыками о прекращении набегов на Астрахань и их переходе этого кочевого народа под руку русского государя. Это делало Головина ценным специалистом, способным учитывать самые разные нюансы международной политики.

Был в составе посольства и ещё один человек, который несколько выбивался из общего ряда — Лев Кириллович Нарышкин. Разумеется, Нарышкины не могли оставить без внимания столь важный момент, как заключение договора с Османской империей. Их влияние при дворе было велико, и присутствие Льва Кирилловича в Яссах подчёркивало значимость переговоров для всей русской элиты. Но он был так, никак. И сам понимал, что не стоит лезть в то, в чем не понимаешь. И это уже была высокая мудрость, заслуживающая уважения.

И сейчас Прозоровский, который уже собирался направиться в дом, где проходили переговоры явно нервничал. Петр Иванович был вынужден уделить внимание австрийскому послу, который приклеился, как банный лист. Но лист можно водой смыть, а вот Бернарда Таннера вряд ли.

— Господин Таннер, я высоко ценю ваш вклад в общее дело победы над турками, но определённо не могу понять, почему ваш император так себя ведёт, — заметил Пётр Прозоровский в разговоре с австрийским послом.