Денис Старый – Ледяная война (страница 11)

И уже было принято решение, чтобы частично возвращаться на русский форпост, но отчасти даже уходить в Венгрию и дальше через Польшу в русские земли. И нет, подобные решения были приняты не столько главами русского командования или Гордоном. Они были продиктованы союзниками. Когда от твоих услуг всеми силами отказываются, сложно продолжать навязывать помощь.

— Я знаю, сколь ревностно отнёсся император Римский к тому, что вы были в его столице, что он напрямую не обвиняет, но говорит своим вельможам, что вы ограбили Вену не меньше, чем это сделал я. Знаю, что он отправляет вас обратно в свою варварскую страну, а вы почему-то не хотите уходить, и для него это большая проблема, — говорил визирь.

Не всё из сказанного Гордон посчитал за правду. Он полагал, что австрийцы и в целом христианский мир должны быть довольны и благодарны тем, как воюют за общие христианские интересы русские воины, ведомые, конечно же, шотландцем.

А вот Глебов был практически уверен, что визирь ещё сглаживает углы. Не было ни одного австрийского офицера, с которым пришлось взаимодействовать и который относился бы к русским хоть с какой-то толикой уважения. Ну только что Евгений Савойский и те офицеры, которые были связаны с этим австрийским генералом.

Да, они прямо это говорили. Сам Глебов, не до конца понимая необходимость дуэлей, чуть было не вызвал на поединок одного из австрийских офицеров. Мол, русские — такие же оккупанты, также забирают ремесленных людей, грабят города, но они чуть менее злые, чем османы. Поэтому присутствие русских вынужденное, но оно недружественное, и как только разберутся с османами, то… войны и с Россией. Так говорили.

— Видите, вы сами всё знаете. Так почему бы не заключить договор с нами? Мы отдадим вам Крым, а вот прибрежные крепости на Чёрном море придётся вам отдать нам обратно. Мы даже отдадим Азов. Разве это не щедрое предложение? Разве могли бы вы хотя бы ещё вчера надеяться на это? — сказал визирь.

И он был абсолютно уверен, что на такие призы, подарки русские обязательно купятся. Конечно, переговоры будут максимально затягиваться, и официально Крым русским признавать никто не будет.

Османская дипломатия сумеет подобрать такие формулировки, при которых вроде бы и Крым находится у русских фактически, но и при которых официально Крым русским не признаётся.

Главное — русские не будут помогать австрийцам прямо сейчас. И в феврале, когда османы хотели обрушить всю свою мощь на другой берег Дуная, где будет располагаться императорская армия, русской армии рядом быть не должно.

А потом? Если император и те христианские правители, которые заступаются за него, будут разгромлены, то о каком соглашении с русскими вообще может идти речь? Тогда вся мощь Османской империи, конечно же, обрушится на этих злых и хитрых московитов.

Гордон и Глебов переглянулись. Никита Данилович Глебов таким образом просил дать ему слово. Конечно, от лица русской армии говорил Патрик Гордон, но определённо не нравилось Глебову то, что тот говорил.

Шотландец кивнул.

— Пятьсот тысяч золотом за то, что мы три месяца не будем воевать, естественно, и вы этого делать не будете. За то, что мы выйдем на переговоры, но для этого нужно дождаться представителя с Москвы. Ну и за то, что вы выкупите своих офицеров еще договоримся по деньгам, — сказал Глебов.

В это время Гордон хлопал глазами и словно рыба, выброшенная на берег, открывал и закрывал рот, но ничего не произносил.

Визирь думал. Полмиллиона золотом — это огромные деньги, такие, за которые нужно будет обязательно держать ответ перед султаном. Но, с другой стороны, русский конный генерал как будто бы отлично знал, как обстоят дела с награбленным в Вене, в Праге и в других австрийских и богемских городах.

Больше миллиона золотом удалось взять османскому визирю. Это из того, о чём он говорил официально, и деньги, о которых было доложено султану. Но были, конечно же, и другие, о которых Великому падишаху не обязательно знать.

— Хорошо, но вы уйдёте не просто из крепости, которую построили в лесу, вы уйдёте из Римской империи, из Венгрии… Уходите обратно в Крым и давайте переговариваться где-нибудь в одной из наших крепостей. И ещё. Вы не будете передавать оружие сербам, — выдвинул предварительные условия визирь.

Кара Мустафа Паша признавался, но уже откровенно побаивался русских. Успешно сражаясь с другими участниками антитурецких коалиций, дерзкие рейды русских наносят такой урон Османской армии, о котором, как был уверен визирь, сами русские могут только догадываться.

Намечается откровенный голод. Уже замечены, но пока успешно локализованы очаги вспышек болезней. Вена пустая, там не осталось еды, как бы не на треть сократились все подвозы провианта.

А ещё визирю крайне важно было использовать передышку в войне, чтобы подвести подкрепление, обучить новых воинов, перевести формируемую армию под Константинополем в Вену.

Султан был настолько напуган тем рейдом русских в порту Стамбула, что теперь не жалеет ни сил, ни денег, чтобы только поднять империю на войну, обезопасить себя, сделать из Константинополя военный город.

Даже наметилось некоторое единение между представителями духовной власти и султаном. Ведь русскими были напуганы все. То, что казалось немыслимым, что на улицах Стамбула выстрелы, что порт будет подвергнут бомбардировке, — дало мощнейший патриотический всплеск, и теперь нужно этим воспользоваться. И, возможно, казалось, что война будет закончена победно, но только, если русские не будут мешать.

— Нет, — сказал Гордон.

— Мы согласны, — одновременно со своим командиром сказал Глебов.

Они вновь посмотрели друг на друга, но теперь уже словно бы враги. Гордон не хотел уступать. Он хотел прославиться ещё больше, хотя и понимал, что австрийцы выгоняют русских со своих земель, уже прямым текстом утверждая, что помощь московитов больше не потребуется. Австрийский император даже не удосужился сказать слова благодарности за то, какую помощь и поддержку оказала Россия в этой войне.

Но Патрик Гордон верил, что все еще можно переиграть и что русская армия займет достойное место в христианском священном воинстве, которое прогонит магометян из Европы.

— Они говорят, что мы ограбили империю не меньше, чем это сделали турки, — на русском языке обратился к своему командиру Глебов.

— Нужно посылать гонца в Москву, — сказал Гордон.

— Уже завтра вам будут передавать деньги. Пятьсот тысяч золотом, о чём мы и говорили, — сказал визирь.

Глебов посмотрел на Гордона.

— Хорошо, — нехотя сказал Патрик Гордон.

Глава 6

Москва.

15 декабря 1683 года.

Можно себе позволить минуту нарциссизма, самолюбования. В будущем психологи говорили, или говорят, что самооценка у человека должна быть чуточку, но завышенной. Вот… Но я сам для себя определяю «чуточку».

Так что я — военачальник, который или освободил, или способствовал освобождению Крыма. Именно так, ведь татары завоевали его, вытеснили… Впрочем, там если разбираться, так и не понять, кто может исторически претендовать. Но мы выжигали змеиное кубло, чтобы не было больше набегов на Россию.

Далее, я — защитник Вены, разгромщик порта в Стамбуле. Я — усмиритель бунтовщиков, я — создатель Стрелецкого торгово-промышленного товарищества. Я… Как сказал бы мой дед: головка от… стабилизатора. Почему именно от стабилизатора, ибо рифма сама собой напрашивается, я не успел спросить у своего деда — главного авторитета моей жизни. Был бы он рядом… Ох и наворотили бы мы дел, был бы деда рядом. Вот он бы смог…

Так уж получилось, что имя моё будет вписано в историю ещё и по другому поводу. Я — первый русский боярин, который официально был вызван на дуэль. Да, дуэль состоялась. И пусть до убийства дело не дошло, она заставила всех задуматься.

Да, теперь я боярин. И в Боярскую думу меня вызывали прежде всего затем, чтобы объявить об этом. Ну, разумеется, пришлось принести и некую клятву — оказывается, такая существует. Заодно я отчитывался перед остальными боярами. Встретили меня, конечно, неоднозначно.

— Ну что, боярин Стрельчин? — мои раздумья прервал Артамон Сергеевич Матвеев. — О чём задумался?

Да, действительно, что-то я замечтался. Как говорил мой дед: «Смотрю в книгу, вижу фигу». Я слегка утомился, подготавливаясь к завтрашней дуэли. Спал плохо, так что вечерние посиделки с Матвеевым могли бы стать приятным отдыхом — если бы на столе стояло хмельное вино, правда, в меру, ибо завтра нужна концентрация. Или хотя бы хорошая еда либо крепкий двухмяный чай. Но вместо этого — бумаги.

Заслушав мой доклад — а я акцентировал внимание прежде всего на сельском хозяйстве и даже немного приукрасил успехи, — государь, не совсем поверив мне (как и многие другие, кто посчитал, будто я лишь хвастаюсь, а на деле дела обстоят куда хуже), поручил Матвееву разобраться. Обидно даже, если уж честно. Чего мои слова подвергать сомнению, да еще и на первом заседании Боярской Думы с моим участием.

Мне на миг почудилось, будто это заговор против меня, будто государь, в сговоре с боярами, намерено решил похоронить мои начинания. Но я знал, в чём тут дело. Сам же такую хитрость Петру и объяснял. Но порой бывает так, что мы даем советы всем вокруг, а сами их, может даже и грамотные, но применить не можем.