Денис Старый – Империя (страница 7)

Кауниц отпил горилки, не поморщился, тут же взял сала и закусил. Хмелеть ему нельзя. Ну и не пить не возможно. Как там у казаков? Колы людына не пье, то вона хворая або падлюка. Кауниц был здоров, и не считал себя подлецом.

А потом тяжелые, чеканные австрийские талеры с профилем императора Леопольда I с глухим стуком ложились на дубовый стол.

Граф Доминик Андреас фон Кауниц, тайный советник венского двора, брезгливо поправил кружевные манжеты. Тонкий аромат европейского парфюма с трудом перебивал густой, тяжелый дух немытых тел, пролитой горилки, конского пота и оружейной смазки, висевший в горнице.

— Император Священной Римской империи готов щедро оплатить вашу… жажду справедливости, панове, — голос Кауница звучал вкрадчиво, как шорох шелка. Он обвел взглядом присутствующих. — Вена гарантирует: если вы поднимете сабли и свяжете руки московскому царю здесь, на юге, мы обеспечим дипломатическую изоляцию России. А когда турки ударят — а они ударят, поверьте мне, — Москва захлебнется. И вы получите свою Гетманщину. Независимую.

— Независимую? — выплюнул Юрий Хмельницкий, и в его голосе проскользнули истеричные нотки. — Мой батько Богдан отдал эти земли под царскую руку не для того, чтобы теперь московские дьяки переписывали наши хутора и облагали нас податями! Запорожье уже бурлит! Я кину клич, и выставлю сорок тысяч сабель! Османы дадут мне порох, а вы, граф… вы дадите золото! Но что еще?

— Золото — это хорошо, — веско, словно роняя камни, произнес старый черниговский полковник Яков Лизогуб.

Лизогуб не был безумцем вроде младшего Хмельницкого. Это был грузный, седой волк, чьи сундуки ломились от добра, а земли простирались на десятки верст. Он смотрел на австрийца из-под кустистых бровей с тяжелым, крестьянским прищуром.

Полковник испугался того, что его сыну, Ефиму, не простят измены. Лизогуб обоснованно считал, что только большая занятость князя Стрельчина не позволила тому обрушиться на Черниговский полк и лично на род Лизогубов. Так что, как только узнал, что Сечь волнуется, не довольна тому, что русские обозы во всю ходят в Крым и по сути со всех сторон московиты обложили, то рванул к казакам, как и многие другие, кто был недоволен.

Тем более, что далеко не весь Чернигов был против России. Напротив, Лизогуб уходил только с небольшой частью своего полка и своих приближенных. И только тут, на Сечи и рядом с ней, черниговский полковник ощутил себя неодиноким. Тут-то как раз казалось, что все украины встали в едином порыве. Достаточно же было собрать тысяч двадцать казаков, да еще вдвое больше разных иных: маркитантов, ремесленников, прислуги, писарей… много кого. И такая масса людей, вроде бы как единомышленников рождает иллюзию, что все так думаю, что это и есть большинство.

Монеты звякали и привлекали внимание, но Иван Мазепа смотрел на всех с нескрываемым страхом. Ну пусть не страхом, но с тревогой точно.

— Но московские полки воюют нынче страшно, пане граф. Мы видели, как они бьются. Если мы отрежем царю дороги на Крым, он не станет грозить нам пальцем. Он пришлет регулярную армию. И драгуны выжгут наши маетности дотла. Что тогда сделает ваш Император? Пришлет ноту протеста? — все же решился сказать Иван Степанович Мазепа.

Сила… он верил в силу и жаждал сохранить свое. А лучше, так и умножить. И вот кто сильнее, с тем и по пути.

— Да, у них есть пули особые… я знаю о таких. Но нарезных мушкетов у нас почитай и нет. Страшны они и штыками, — высказывал скепсис относительно лпрямых столкновений с московитами и Яков Лизогуб.

— Москва увязла на севере! — горячо, со звоном ударив кулаком по столу, перебил отца Ефим Лизогуб.

Молодой, широкоплечий, с лихо закрученным усом и горячей кровью, Ефим являл собой то самое поколение старшины, которое жаждало славы и власти прямо сейчас.

— Батько, мы дождемся, что они пришлют сюда своих воевод и отберут наши булавы! — вскинулся Ефим. — Москалей на юге сейчас мало. Гарнизоны разбросаны. Мы ударим первыми! Вырежем заставы в одну ночь, пустим красного петуха по слободам. Ни один гонец не доскачет до Москвы!

Кауниц тонко улыбнулся, глядя на распалившегося юнца. Идеальное пушечное мясо для имперских амбиций Габсбургов.

— Молодой полковник зрит в корень, — мурлыкнул австриец.

— Молодой полковник горяч и глуп, как весенний селезень, — сказал Яков Лизогуб.

— Вы, граф фон Кауниц, привезли нам красивую сказку, — мягко начал Юрий Хмельницкий, подходя к столу и беря в руки австрийский талер. — Вы хотите, чтобы мы стали щитом между Веной и турецким султаном, а заодно — костью в горле русского царя.

— Вы сомневаетесь в искренности Императора, пан Хмельницкий? Но от султана вы получали другие инструкции, — холодно прищурился Кауниц.

— От султана, — сказал Хмельницкий. — Не от императора.

— Я верю только звону серебра и лязгу стали, — подошел к деньгам и Мазепа, бросил монету обратно в кучу. — Но план хорош. Потому что он выгоден нам.

— Ты бы на себя много, больше, чем унести можешь, не брал… Не утянешь, — сказал Юрий Богданович Хмельницкий.

— Панове, — пресек возможную ссору Кауниц… — Разве стоит нынче лаяться? Дела уже начались. Кровь пущена. Вместе нужно быть.

Да… крови было уже пущено немало. Сечи, и не только Запарожская, были «вычещены» от «москальского духа». Сперва дали просто уехать тем, кто был «замазан» в делах с русской администрацией. И даже не тронули большинство маркитантов, что имели сношения с торговлей с Крымом и с другими русскими территориями. Ну а кто не уехал, не понял что именно может и должно произойти, тех уже и под нож пустили.

— Договорились, панове. Отправлюсь я обратно. Оставлю своих людей. Чуть что, то я сразу и приеду, — сказал Кауниц.

— И больше серебра. Это мало будет, — сказал Юрий Хмельницкий.

«Сколько не дай, все мало будет,» — подумал граф, но только лишь улыбнулся.

Ефим Лизогуб, с блестящими от азарта глазами, выхватил из ножен кинжал и с размаху вогнал его в дубовую столешницу, прямо в центр рассыпанных серебряных монет.

— Смерть москалям! — рыкнул он.

Яков Лизогуб тяжело перекрестился. Юрий Хмельницкий безумно расхохотался, наливая до краев кубок горилки. И только Иван Мазепа стоял в стороне, холодно наблюдая за тем, как в этой тесной, провонявшей дымом комнате рождается кровавый смерч, который вскоре накроет всю Малороссию. Рубикон был перейден.

Глава 4

Москва.

22 февраля 1685 года.

Вышедшая свежая газета произвела эффект разорвавшейся пороховой бочки. Негодовали все. В царских покоях стоял такой звон, что приходилось постоянно держать подле государя ближних людей, а то и звать матушку, Наталью Кирилловну — царский гнев рвался наружу неконтролируемым, звериным рыком. Того и гляди, Петр, в своей неистовой ярости, мог бы ненароком кого-нибудь и пришибить насмерть, благо пудовые кулаки позволяли.

Наблюдая за этой бурей, я даже грешным делом подумал: а не перегнул ли я палку? Расписывая в статье те изощренные зверства, которые якобы творили супостаты, я щедро сгустил краски. Не факт, что они происходили на самом деле, по крайней мере, в таких масштабах.

Но здесь я с изумлением отметил один интереснейший психологический феномен. В моих строках не было описано ничего такого, чего не случалось бы на обычных, будничных войнах этого жестокого века. Однако люди этой эпохи — те самые люди, что в бою безжалостно рубят врагов на куски, — как оказалось, вовсе не чужды ни состраданию, ни милосердию, ни святому, праведному гневу, стоит им только узнать о чужих бесчинствах.

Весь фокус заключался в том, как это было подано. Правильно выстроенные предложения, хлесткие, бьющие в самое сердце слова, четко прослеживаемый эмоциональный посыл — и чернила на бумаге работали надежнее лучших проповедников. А еще может потому и реакция острая настолько, что текстам привыкли верить… Именно верить, ибо ничего не читали кроме религиозной литературы.

Вот и поверили. Это как детям наивным рассказывать небылицы.

Между тем, «Московские ведомости» расходились отнюдь не бесплатно. Десять копеек за номер — деньги по нынешним временам не такие уж малые. Но газета окупалась с лихвой. Как минимум с одного листа выходило три с половиной, а то и четыре копейки чистой прибыли. Несложный подсчет показывал: пять сотен напечатанных экземпляров, разлетевшихся по Москве, Кукую и Преображенскому селу, принесли в казну редакции около двадцати рублей.

Конечно, по сравнению с тем золотым дождем, что лился с других моих мануфактур и предприятий, эти доходы казались сущей мелочью. Но, во-первых, напечатанного тиража катастрофически не хватило! Газету рвали из рук. Я был абсолютно уверен: и в Нижнем Новгороде, и в Калуге, и в Серпухове — да везде на Руси! — найдутся жадные до новостей читатели. Народ, годами живший слухами, оказался настолько голоден до печатного слова, что цену смело можно было задирать хоть до пятнадцати копеек. И вот тогда «Московские ведомости» могли бы оперировать совершенно иными суммами.

Но главное было даже не в деньгах. Какой колоссальный, тектонический эффект для государства имело это периодическое издание! Да даже если бы газета приносила одни убытки, подобный мощнейший рупор влияния на общественное сознание необходимо было содержать за казенный счет.