Денис Старый – Империя (страница 34)

А с врагами Третий Рим разговаривает уже совсем на другом языке. На языке пушек.

Иезуитства ради мелькнула мысль: а не послать ли официальное приглашение на имперскую коронацию еще и османскому султану? Тонкая, издевательская пощечина Блистательной Порте. При том, что моя разведка уже докладывала: некоторые отборные турецкие подразделения, стоявшие в Сербии, начали скрытную передислокацию в сторону Аккермана, готовясь форсировать Дунай в районе Журжи. Явно же в гости к нам заглянуть собираются. Что ж, пусть приезжают. Встретим.

Глава 16

Москва.

19 апреля 1685 года.

Часть бояр ушла. Статисты. Но побывать на таком судьбоносном совещании — уже в копилку. Всегда же можно сказать государю, или своим внукам, что и я там там был мед-пиво пил. Нет, как раз меда и пиво, но скорее вино и алкоголь моей мануфактуры, пить будут уже избранные.

Я качнулся в кресле и всем своим видом — легким постукиванием пальцев по столешнице, взглядом на напольные часы — стал показывать, что сильно спешу и предпочел бы уже покинуть это почтенное собрание.

— Спешишь куда, Егорий Иванович? — прищурился Матвеев, заметив мои маневры. — Не уделишь нам больше времени своего? Али заждалась зазноба какая?

— Пущай бы и побегал, — вновь неожиданно подал голос Долгоруков, выступая на моей стороне. — А то мы с тобой, Артамон Сергеевич, по молодости лет от дел не бегали?

— Всяко было, — глухо усмехнулся Матвеев.

Он по старой, многолетней боярской привычке потянулся рукой к подбородку, чтобы огладить бороду, но пальцы скользнули по гладко выбритой на европейский манер коже. Артамон Сергеевич раздраженно дернул щекой.

Я едва заметно улыбнулся. Что это? Два старых политических волка решили примириться у меня на глазах? Судя по всему, именно так. Впрочем, я не питал иллюзий, что это кардинально меняет политические расклады в государстве. Просто один из старейших, но при этом весьма знатных бояр официально примкнул к правящей коалиции. Или, по крайней мере, обозначил готовность это сделать. В византийских кулуарах московской политики в подобных полунамеках и случайных фразах скрывалась бездна смыслов.

— Не могу заставлять ждать польскую королеву и Ее Высочество Софью Алексеевну, — поднявшись, я чуть поклонился Думе. — Имею с ними важный разговор.

Это была правда. Конечно, на традиционных боярских застольях, одно из которых намечалось сегодня, тоже нужно было изредка присутствовать — ради связей и нужных слухов. Но дел навалилось столько, что я, как белка в колесе, пытался поспеть везде.

Помимо встречи с монаршими особами, мне еще предстояло проконтролировать, как взял бразды правления новый управляющий Русской торгово-промышленной компании. Человек он, бесспорно, опытный, акула купеческого мира, и вполне мог бы уже сейчас без надзора прибирать к рукам все дела своего отца, но я свято чтил золотое правило: «доверяй, но проверяй». С Собакиным, которого готовят к отправке со стрелецким отрядом на Дальний Восток, ведь правило сработало.

Выйдя на свежий воздух, я взлетел в седло своего аргамака. Окинул взглядом двор усадьбы Матвеева, где проходил совет, и в очередной раз хмыкнул, поразившись тому, насколько русское боярство, дорвавшись до новшеств, стало исступленно подражать европейцам.

Вон, прямо по центру двора, среди московских сугробов и мартовской грязи, высится мраморная статуя какого-то античного голого мужика у фонтана. А дворня сейчас остервенело пытается разбить вокруг нее «английский парк» с геометрически правильными газонами.

Выехав за ворота, я задумался. Какую же колоссальную площадь в Москве занимают усадьбы Матвеева, Долгорукова, да и моя собственная. Город безмерно растянут вширь, драгоценная полезная площадь занята бесконечными заборами, садами и конюшнями. Это было крайне непрактично с точки зрения логистики и урбанистики.

Но я одернул себя. Если сейчас попытаться провести реновацию — урезать боярские землевладения в столице ради строительства мануфактур или общественных заведений — поднимется такой шквал негодования, что я вмиг из героя-миротворца превращусь в изгоя и врага государства. Всему свое время. По-немногу нужно этим заниматься. Но не наступая боярам на пятки, не множить проблемы на пустом месте.

Встреча с двумя влиятельнейшими женщинами эпохи была назначена в московской резиденции Марии Казимиры Собеской.

Едва переступив порог ее дома, я замер. Вдовствующая польская королева превратила свои покои в нечто невообразимое. По сути, если не считать тех колоссальных культурно-исторических ценностей, что мы сейчас массово скупали в Европе в ходе Великого посольства, именно этот дом можно было считать первым в России настоящим музеем искусств.

Стены были плотно увешаны полотнами. Я наметанным взглядом выцепил несколько весьма недурных картин, которые можно было смело отнести к голландскому Возрождению, хотя имена авторов были мне не знакомы.

— Ваше Величество, — я учтиво склонился, целуя протянутую, все еще весьма изящную для женщины ее возраста руку Марии Казимиры.

Затем повернулся ко второй гостье:

— Ваше Высочество.

К русской царевне Софье Алексеевне политес требовал обращаться именно так.

Выпрямившись, я невольно задержал взгляд на Софье. Царевна была облачена в поразительное платье. Это был смелый, почти дерзкий симбиоз классического русского стиля и передовой европейской моды.

Я давно начал замечать этот зарождающийся тренд: столичные аристократки, способные позволить себе первоклассных портных, формировали совершенно новую эстетику — на стыке французской смелости, польской роскоши и русских традиционных элементов.

Наряд Софьи Алексеевны венчал изящный, стилизованный кокошник — сильно уменьшенный, расшитый жемчугом и не скрывающий, а подчеркивающий сложную европейскую прическу. Платье сидело почти по фигуре, но с легкой «изюминкой» старомосковского кроя рукавов.

«Нужно будет непременно выведать у нее, что за гениальный мастер пошил эту диковину, — мысленно сделал я зарубку в памяти. — Уверен, нечто подобное будет фантастически смотреться на моей красавице-жене».

— Вы заставили нас ждать, князь, — с легким, но обманчиво-мягким польским акцентом произнесла Мария Казимира, указывая мне на кресло напротив. — Надеюсь, судьбы мира, которые вы там решали с боярами, стоили нашего терпения?

— Князь…

Тонкий, почти хрустальный девичий голосок заставил меня обернуться. Передо мной, в безупречно исполненном, изящнейшем книксене замерло милое создание. Этому невозможно было просто научиться у танцмейстера — с такой врожденной грацией, с таким идеальным наклоном головы и плавным движением складок тяжелого шелка нужно было только родиться.

Сыновей здесь, в Москве, у Марии Казимиры Сабеской не было. Я знал, что они уже в школе Петровой с государем обучаться начали, ну и зачислены во Второй Преображенский полк поручиками оба.

Зато при ней находилась ее дочь — юная Тереза Кунегунда.

Я учтиво кивнул девочке, а мой мозг уже лихорадочно просчитывал ситуацию. Я прекрасно понимал, зачем старая польская интриганка устроила эту мизансцену. Мне не просто представили дочь, с ней-то я был уже знаком, — мне продемонстрировали товар лицом. Мария Казимира, лишившись варшавского трона, определенно вынашивала дерзкий план: усадить свою кровинку на трон московский, выдав ее за Петра Алексеевича.

Рассматривал ли я подобный вариант всерьез? Скорее нет. Хотя особого отчуждения или неприязни подобная идея у меня не вызывала. Девочка действительно мила, черты лица обещают в будущем редкую красоту, стать угадывается уже сейчас.

Но… тут вступала в права природа и вкусы самого Государя. Зная Петра, я понимал: для него критически важно, чтобы некоторые женские прелести были, скажем так, весьма выдающимися и пышными, а польская принцесса обещала вырасти скорее утонченной тростинкой.

Впрочем, я помнил ее по иной истории. Эта «тростинка» впоследствии железной рукой помогала мужу управлять Баварией. Она быстро нашла свою политическую нишу, никогда не путалась под ногами у супруга, вела поразительно активный образ жизни и обладала стальным стержнем. Идеальная жена для государственного мужа. Но для Петра ли?

— Дамы, — я мягко, но настойчиво прервал затянувшуюся паузу, поворачиваясь к Марии Казимире и царевне Софье Алексеевне. — Оставим политес. Время не терпит. Давайте детально обсудим те предложения, о которых мы ранее с вами лишь переписывались.

Я опустился в предложенное кресло с высокой резной спинкой. Задумали мы дело поистине небывалое, тектоническое. Вернее, как: я был обеими руками «за», но хитрость заключалась в том, что идею создать первое в России светское учебное заведение исключительно для девочек высказали «они сами». Своего рода Смольный институт благородных девиц, задолго до Екатерины Великой. Пусть он будет называться не Смольным, но самую суть и даже терминологию я намеревался сохранить.

— Нынешняя московская девица, князь, не ведает ни того, как в танце по залу пройти, ни как веер держать, ни, тем паче, как светскую беседу с мужем и его гостями вести, — начала наступление Мария Казимира. Ее польский и одновременно французский акцент придавал словам особую вкрадчивость. — Они дичатся европейского платья, словно это вериги!