Денис Старый – Империя (страница 29)
— Не могу не согласиться с Вашим Величеством. Еще у Геродота есть упоминание…
Петр опешил. Он буквально поперхнулся воздухом. Ему было дико, совершенно непривычно видеть девчонку, которая не просто знала иностранные языки, но и могла свободно жонглировать именами античных историков. Этот цепкий ум подкупал. Это было настолько в новинку, что мгновенно разожгло в юном царе жгучий интерес.
Только теперь, когда Тереза проявила свои — не по годам глубокие! — знания, Петр принялся разглядывать ее внимательнее.
«Девчонка. Что с нее пока взять… пока…», — пронеслось в его голове.
Наружность крайне приятная, порода чувствуется, но ведь совсем дите. Явно не чета тем созревшим, пышнотелым девицам из Немецкой слободы, которых уже вовсю тискал на сеновалах Петр Алексеевич.
Русский государь настолько увлекся, что так бы и продолжил стоять посреди залы, увлеченно дискутируя о Геродоте с этим прелестным ребенком, если бы стоявший позади Федор Юрьевич Ромодановский деликатно, но ощутимо не толкнул его в плечо.
Петр встрепенулся, вспомнив о цели визита, и повернулся к вдове Собеской. На его лице больше не было подростковой непосредственности.
— Ваше Величество, — обратился он к Марии Казимире.
Уже одним этим титулованием он сказал невероятно много. Это был политический жест.
— Я распоряжусь, чтобы в Москве вам воздавали все почести, кои достойны королевской особы. Вашим сыновьям предлагаю принять титулы русских герцогов. О землях и вотчинах не беспокойтесь, сие я вам тоже выделю. Не скажу, что навечно в наследное владение, это дело будущего, но кормиться вашему двору с чего-то нужно. Сверх того, я кладу вам казенный пансион. Скажем… двадцать тысяч рублей в год.
Сумма была астрономической. Да польский двор в лучшие времена получал от сейма меньше денег. А тут… Щедра Россия!
— Это весьма щедро, Ваше Величество, — ровным тоном отозвалась Мария Казимира.
Но в этот раз она не поклонилась. Если уж могущественный русский царь публично признал за ней право называться Королевой, то она обязана соответствовать этому статусу до конца.
Она не была наивной женщиной. Мария Казимира прекрасно понимала, что и она сама, и ее дети отныне становятся участниками сложнейшей геополитической игры. Об этом в тайных письмах предупреждали ее иезуиты.
Святой Престол имел свои виды на подобное развитие событий и отчаянно желал пустить корни в России — державе, которая на глазах наливалась такой силой, что могла одним ударом раздавить Речь Посполитую. Конечно, если русские решат свои проблемы со шведами на севере и турками на юге.
Мария Казимира была готова играть в эту игру. Это всяко лучше, чем прозябать в нищете на европейских задворках, вызывая у монархов лишь снисходительную жалость с приставкой «бывшая».
Закончив с финансами, Петр круто развернулся к стоявшим по стойке смирно польским принцам.
— Ясновельможные паны, а это я к вам обращаюсь! — широкая улыбка вновь озарила лицо государя, когда он посмотрел на Якуба и Александра. — Приглашаю вас на обучение в мою государеву школу, товарищами моими. Ну и в мои потешные полки зачислю, где обучаюсь до сих пор и я сам. Собирайтесь. Поверьте, там вам будет зело интереснее, чем в мамкиных юбках сидеть!
— Благодарю за оказанную честь, Ваше Величество, — сдержанно, но с явным облегчением отреагировал Якуб, понимая, что в этой дикой московитской военной школе ему хотя бы не придется скучать среди пыльных гобеленов.
— Вот и славно, господа герцоги! Жду вас на плацу! — бросил Петр Алексеевич.
Он круто развернулся на каблуках ботфортов и стремительно направился к выходу. Как ворвался в залу неистовым весенним вихрем, так же молниеносно, оставив после себя лишь гуляющий сквозняк и запах дорогого табака, и исчез в дверях.
Мария Казимира, всё это время державшая спину неестественно прямо, позволила себе слегка расслабить плечи. Она посмотрела вслед уходящей свите русского царя и с тихим, полным женского разочарования вздохом проронила:
— И всё? А мы столько готовились, наряды выбирали…
Она думала, что аудиенция окончена, но тут от дверей отделилась монументальная, тяжелая фигура Федора Юрьевича Ромодановского. Князь, оставшийся замыкать процессию, неслышно подошел к бывшей польской королеве.
В его руках обнаружился плотный, роскошный лист белоснежной бумаги, украшенный золотым тиснением и совершенно новым, недавно введенным личным императорским вензелем Петра.
— Непременно извольте быть на ближайшей ассамблее, Ваше Величество, — рокочущим басом произнес Ромодановский, протягивая ей послание.
Он отступил на шаг и чинно, с превеликим достоинством поклонился Марии Казимире — так глубоко и уважительно, как в Москве было принято кланяться лишь природным государям.
Не проронив больше ни слова, суровый князь-кесарь развернулся и вышел вслед за своим царем, оставив вдову Собескую стоять посреди залы с зажатым в руке приглашением, которое открывало перед ней двери в самую гущу русской политической игры.
Глава 14
Албазин.
4–17 апреля 1685 года.
Холодный ветер с Амура трепал полы кафтанов и свистел в зубцах высокой надвратной башни. Могучая тройка организаторов обороны Албазина — три русских человека, несмотря на то, что один из них по рождению был пруссаком, — с высоты птичьего полета наблюдала за главным развлечением последних недель.
— Уйдут. Ей-богу, не догонят, — прищурившись, проговорил Афанасий Иванович Бейтон, опираясь ладонями в кожаных перчатках о холодный камень парапета.
— Да нет же. Из винтовалей снимут, — отмахнулся Алексей Ларионович Толбузин, воевода тертый, привыкший к здешним суровым порядкам. — А там еще тунгусы перекроют отход.
— А ведь обязаны догнать. Живыми или мертвыми, — веско припечатал князь Василий Васильевич Голицын, кутаясь в подбитый соболем воротник.
А в это время конный отряд на службе у Китая метался на поле у ближайших укреплений Албазина. О том и спорили воеводы, уйдут ли… Не уйдут.
Три воеводы. Три столпа, на которых держался этот край, с грамотным и четким разделением полномочий. В последнее время они откровенно скучали, развлекаясь лишь тем, что наблюдали с башен за редкими вылазками неприятеля. Периодически маньчжурским лазутчикам удавалось проскользнуть к самому укрепрайону, и тогда начиналась потеха: на перехват срывались лучшие конные разъезды Албазина.
Удивительная ирония судьбы заключалась в том, что два лучших ударных разъезда русской крепости были сплошь составлены из крымских татар. И вот сейчас, далеко внизу, на потемневшем весеннем снегу, они окончательно зажимали в клещи отряд наемников-ойратов. Эти степняки проявили дьявольскую изворотливость, сумев подобраться почти к самым внешним веркам Албазина, чтобы выведать секреты новейших укреплений. Но уйти им было не суждено.
— И в какую же прорву серебра обходится богдыхану наем этих ойратов? — задумчиво, словно рассуждая сам с собой, произнес Голицын.
Государева оберегателя и дипломата искренне поражало то, сколько Цинская империя вбухивает в эту бесперспективную войну. Суммы выходили астрономическими. По донесениям лазутчиков, маньчжуры обложили тройным военным налогом не только саму Маньчжурию, но и ряд богатых северных китайских провинций. И всё это сгорало здесь, в амурских снегах.
— Лучше бы деньги эти потратили на договор с нами и торговлю, — сокрушался Голицын.
Снизу долетел сухой, раскатистый треск выстрелов. Над перелеском вспухли сизые облачка порохового дыма. Некоторым ойратам, сидевшим на превосходных лошадях, почти удалось вырваться, но татары били на скаку без промаха. Нельзя было оставлять врагу глаза и уши. Если есть возможность зачистить всех соглядатаев в округе, чтобы Канси так и не узнал, чем именно теперь ощетинился Албазин, это нужно делать безжалостно.
Когда последняя точка на снегу замерла, Голицын изящным жестом оправил рукава кафтана.
— Что ж, господа воеводы. Не отобедать ли нам?
Возражений не последовало. И Толбузин, и Бейтон до сих пор втайне поражались тому, как этому московскому франту удавалось даже на краю света, в условиях постоянной работы, учений, перемещений, окружать себя почти дворцовым уютом.
Что на обеде, что на ужине у князя всегда было такое изобилие и изящество сервировки, о котором другие защитники Албазина ранее и помыслить не могли. Секрет крылся в свите Голицына: он привез с собой расторопных слуг, которые мгновенно освоились, наладили поставки дичи, выстроили великолепную кухню и даже умудрялись подавать к столу свежую зелень.
— Пожалуй, съезжу-ка я сперва в Северный речной острог, — сказал Толбузин, поправляя саблю на поясе. — Проверю, как там пушкари обустроились. А к обеду, Василий Васильевич, непременно возвернусь.
Толбузин коротко поклонился и зашагал к лестнице. Обернувшись, Бейтон с гордостью окинул взглядом раскинувшуюся внизу панораму.
Албазин больше не был той деревянной крепостцой, какой его знали еще год назад. За рекордно короткие сроки он превратился в колоссальный, неприступный укрепрайон. Врага теперь встречали не просто грозные стены — по большей части одетые в камень, кирпич и даже невиданный здесь бетон. Врага ждала эшелонированная оборона.
Цепь вынесенных вперед земляных бастионов, соединенных небольшими передовыми острогами, напоминала знаменитые засечные черты на юге России, но с поправкой на передовую инженерную мысль и на артиллерию.