Денис Старый – Империя (страница 11)

С этими словами Крюйс, свистнув свое немногочисленное охранение, спешно направился в сторону Кёнигсберга.

Москва.

22 февраля

— А ты, Егор Иванович, перестал со мной совет держать, — тяжело, как камень уронил, сказал Матвеев.

Он дождался, пока мы выйдем в гулкие сени и все прочие бояре, кланяясь, разойдутся. Артамон Сергеевич остановился у оконца, застекленного мутноватым стеклом и цепко, по-стариковски крепко придержал меня за рукав ферязи.

— То не мои тайны, Артамон Сергеевич, — спокойно ответил я, глядя прямо в его выцветшие, но умные глаза. — То государевы тайны. Не обессудь. И не нужно так со мной, боярин. Нынче мы с тобой в одном чине.

— Ну да, ну да, государевы… — Матвеев криво, недобро усмехнулся в седую бороду. — А что до чинов… Так чего же ты не скажешь мне, что по жене так и вовсе князем стал. И ногайцы тебя приняли, как своего. Что? Думал не ведаю я того, что тесть тебя поставил в наследники в третью очередь?

— А того я и не скрывал, Артамон Сергеевич. И не ищу я ссоры, но и не теле нынче, чтобы меня гонять. Али вместе, али порознь, но тогда враги, — жестко сказал я, выдергивая свою руку из захвата Матвеева.

— Но знать ты должен, сокол ты наш залетный, что слежу я за тобой. И вижу прекрасно, что за широкой спиной государя учинил ты свою собственную тайную службу. И следишь, пострел, везде. Даже и за мной, старым, пробовать следить вздумал. Не обессудь уж и ты, Егор Иванович, но трое твоих лихих людей, которые надысь за мной по Москве хвостом ходили, нынче гостят у меня в глубоких подвалах. Да в колодках, — сказал Матвеев.

Ну хоть понятно стало, чего он так взбелинился на меня.

— Отпусти их, боярин… — сказал я очень тихо, сжав челюсти. Но удержаться от того, чтобы не напустить в голос изрядную толику ледяной угрозы и своего недовольства, не смог. Мои люди — это мои люди.

— Отпущу. Как же не отпустить, — Матвеев снова усмехнулся, но глаза его остались холодными и колючими. — Сам же ты только что складно говорил, и я с этим полностью согласен, что делаем мы одно, великое государственное дело. Вот и давай делать его вместе. Ты, сокол, со мной делись всем тем, что у тебя в твоих тайных тетрадках есть на других бояр. Ведь есть же, а? Я ж тебя насквозь вижу. Поделишься — и люди твои целы будут. И мы с тобой… союзниками станем.

— Оставляй себе этих людей. Потом отдашь, когда я твоих с десяток захвачу. Так что все по доброй воле, боярин. Но и мне от тебя кое что нужно. И ты мне поможешь с церковными иерархами разобраться, — я сузил глаза, принимая правила этой хищной игры. Раз уж мы торгуемся, то будем торговаться до конца. — А ещё, Артамон Сергеевич, заруби себе на носу: то, что я государю сто тысяч отдаю из своих личных денег, вовсе не значит, что ты под этот шумок урезаешь казенное довольствие и государственные заказы моей Русской торговой компании.

— Ишь, какой прыткий, — хмыкнул старый интриган. — А когда ж я свою долю с барышей получу? Почему бы мне, скажем, не иметь сорок паёв в этой твоей компании?

Я посмотрел на дворцовых рынд. Стоят такие… по старинке, в стрелецких кафтанах. Россия словно бы разделилась: в Преображенском уже почти европейская Россия, в самой Москве еще никак. Это как в иной реальности было с Петербургом и Первопрестольной.

— Ну же, Сокол! — поторопил меня Матвеев.

Сокол… Так меня в последнее время стали называть в боярской среде. Мол, раз основное мое поместье за Соколиным лесом, так и я Сокол. Ну и хорошо, прозвище очень даже статусное. Особенно для Руси. Вон, Рюрик тоже скорее всего был Соколом.

— Десять паёв. И обойдется тебе это удовольствие ровно в сто пятьдесят тысяч полновесных ефимков, — строго, как отрезал, сказал я.

Матвеев крякнул, смерив меня тяжелым, оценивающим взглядом.

— Не зря тебя тогда, в мае, во время стрелецкого бунта Господь уберег да от сабель отвел… — задумчиво, словно про себя, пробормотал боярин. — Так ведь и вижу, что искренне радеешь для России, хоть и карман свой не забываешь. Добро. Дам сто двадцать тысяч ефимков за двадцать паёв компании.

— Столько свободных паёв нынче и в природе нет, — я с притворным сожалением развел руками. — Пятнадцать паёв за сто семьдесят тысяч. Али ты, боярин, не слышал, какой оглушительный доход компания поимела в минувшем году? Кому иному — я бы с порога велел все триста тысяч на стол выложить, чтобы только в дела наши войти.

Я не сдавался, блефуя ровно настолько, насколько это было безопасно. Впрочем… Да и не был это блеф. Нет на Руси более доходной компании, чем наша. Мы по своей капитализации уже обходим ведущих купцов нынешней России. И Гурьевых и Понкратьевых, приближаемся к Филантьевым.

Строгоновы… вот кто еще темная лошадка и непонять до конца, сколько у них денег. Понятно, что много, но сколько… Такой непорядок с ними, что я думаю уже как решать. Там ведь на десять приговоров к казни уже налицо. И создание своей армии и непонятно какие налоги, но явно же что малые. И своеличное правление на занимаемых территорий… Много чего. Работаем в этом направлении.

Должно мы бодались взглядами. Я и раньше, при первой нашей встрече, не спасовал перед самим Матвеевым. Чего уж сейчас. Сейчас, когда у меня своя служба безопасности, армия, деньги, влияние на государя. Но зазнаваться я тоже не собирался. И лучше уступить в малом, чем получить большие проблемы. Вопрос ресурсов и времени.

— Будь по-твоему, бес ты окаянный, — наконец нехотя кивнул Матвеев, ударив по рукам. — Но всё, что есть в твоих тайных тетрадях на других бояр… Коли не хочешь иметь меня в лютых ворогах своих, а желаешь видеть в приятелях — всё это расскажешь мне до последней буквы. И пришли-ка ко мне своего Игната. Недосмотрел я за ним в свое время, ох, недосмотрел… Не оценил ума. А ты словно бы людей насквозь видишь, золото в грязи находишь.

Сказав это, Матвеев круто развернулся и, тяжело опираясь на трость, первым покинул гулкие сени Грановитой палаты. Я неспешно пошел следом, обдумывая результаты нашего стихийного торга.

В целом, всё складывалось неплохо. Я по-прежнему оставался в связке с могущественным боярским триумвиратом, который хоть и трещал по швам от внутренних противоречий, но всё ещё держал в кулаке полстраны: Матвеев, Прозоровские и Ромодановские, со всеми их обширными кланами, клиентелой и подчиненными дворянскими родами.

Впрочем, я и сам уже был не лыком шит. Я успел обрасти собственными связями с древними родами через удачное замужество своей сестрицы, а с влиятельным, богатым купечеством породнился через жену своего брата. Моя паутина крепла. Так что теперь не только мне стоило тянуться к сильным мира сего, но и им самим впору было зубами держаться за отношения со мной.

Сегодня я решил не возвращаться в свою загородную усадьбу. Боярская дума, как правило, заседала до глубокого вечера, а трястись в карете по темным, неспокойным московским трактам мне было не с руки. Темнело всё ещё рано, а времена стояли лихие. Чуть ли не раз в две недели Тайный приказ вылавливал среди иноземцев в Немецкой слободе то шпиона, то охотника до чужих секретов, пытающегося вынюхать чертежи новых кораблей или пушек.

А еще одного барона люди Игната вели. Может потому и Матвеев смог взять топтунов и соглядатаев от меня, что лучшие спецы направлены на шпионские игры с иноземцами. Австрийцы-то не лыком шиты. Уже умеют играть в тайную.

А жизнь моя давно перестала быть беспечной. Охрана всегда должна была держать ухо востро и мушкеты заряженными, а мои маршруты выстраивались так, чтобы свести к минимуму возможность внезапного покушения. Поэтому я предпочел заночевать в надежно охраняемом городском доме. Тем более что на следующее утро у меня был намечен серьезный, зубодробительный разговор в конторе торгово-промышленной компании.

Я ехал в карете, еще оставалось не менее полпути, как она остановилась.

Дверца кареты открылась, я наставил пистолет в лоб своему же человеку.

— Что случилось? — не убирая пистолет спросил я.

— Письмо вам… Ваше превосходительство, — явно находясь в нервозном состоянии говорил начальник моей охраны на сегодня.

По регламенту, установленному мной, письмо, любое, особенно когда получаю корреспонденцию от неизвестных, охрана должна вскрыть, сделать скребок на наличие ядов.

— Прочитал? — спросил я, догадавшись, что дело в написанном.

— Повиняюсь, простите, но… там написано такими большими литерами…

Я взял письмо. И прочитал.

— Ты начал эту войну против меня. Я ее закончу. Твои люди у меня, частью пали… Строгонов Григорий Дмитриевич.

Глава 6

Москва.

25 февраля 1685 года.

Насколько же разительно отличалась атмосфера сегодняшнего заседания Русской торгово-промышленной компании от того, что было полгода назад! Тогда, подсчитывая первую прибыль — нет, настоящую сверхприбыль! — все веселились, глядя на происходящее так, словно попали в ожившую сказку. В самом деле: если компания, просуществовавшая неполные два года, смогла достичь чистого дохода в сотни тысяч рублей, то что же должно было произойти через три-четыре года?

Государственный бюджет России — а я-таки надоумил боярина Матвеева начать сводить государственные доходы и расходы в единую роспись, — составлял сейчас чуть менее трех миллионов рублей. Это, конечно, без учета того, сколько было взято обозов и трофеев во время последних войн, с ними сумма могла возрасти более чем вдвое.