Денис Старый – Аудит империи (страница 10)

— Всем приготовиться! — бросил я негромко.

С удивлением отметил, что голос звучит уже не так сипло, как полчаса назад. Грудь расправилась, болезненных спазмов стало меньше. Словно болезнь отступила чудесным образом.

Впрочем, не стоит искать мистики там, где работает физиология: скопившийся гной и застоявшаяся моча наконец-то вышли из этого измученного тела, сняв острую интоксикацию. Конечно, уремия никуда не делась. Мне еще предстояло собрать всех этих высоколобых местных коновалов, потрясти их за парики и решить, что делать с организмом дальше. Оставаться гниющим инвалидом в мои планы не входило.

Мелькнула мысль, что неплохо бы и наследника заделать.

В комнате мгновенно повисла напряженная тишина.

Евдокия юркой тенью шмыгнула под мою высоченную кровать, намотав конец черной нити на палец.

— Не подведи! — сказал я ей вслед.

Удивительное, пугающее спокойствие она проявила.

Лейб-медик Блюментрост замер у столика с микстурами, побелев как мел. Поначалу я думал вышвырнуть его за дверь от греха подальше, но вовремя сообразил: этот вороватый, трусливый немец под моим личным присмотром не осмелится сделать глупость. А вот если отпустить его в коридор, он с перепугу может начать свою игру, шепнув Меншикову, что труп-то — теплый.

Вроде бы предан медик Петру, вроде бы лечил. Но вот это «вроде бы» и смущает.

Ожидание било по нервам. Это как на стрельбище: ты знаешь, что сейчас бахнет. Проходит секунда, вторая, третья, десятая… Ты зажмуриваешься, сжимаешь зубы, понимаешь, что вот-вот рванет, и всё равно, когда гремит выстрел, вздрагиваешь всем телом от неожиданности.

Примерно так случилось и сейчас.

Тяжелые створки массивных дубовых дверей не просто открылись — они грохнули о стены с такой силой, словно их вырвало с петель ураганом. А ведь дверь массивная, дубовая. В спальню ворвался спертый дух немытых тел, морозного сукна и перегара.

— Господи Вседержителю, Врачу душ и телес! — мгновенно, громоподобным басом ударил в своды Феофан Прокопович. Архиепископ вскинул руки с зажженным кадилом. — Смиренно молим Тя, призри милостивным оком на раба Твоего Петра! Утоли болезнь, исцели страсти, воздвигни от одра немощи и от ложа болезни цела и всесовершенна!

— Что он говорит? — зашепталась толпа стервятников, продолжавших вваливаться в небольшое помещение.

Я грузно, протяжно выдохнул, но снаружи этого никто не заметил. Я заранее сложил и подбил толстое пуховое одеяло на груди таким хитрым валиком, что оно не поднималось и не опускалось в такт моему дыханию.

Открывать глаза, даже щелочкой сквозь ресницы, было нельзя — малейший отблеск свечи на зрачке выдал бы меня с головой. Но моя фантазия (и обостренный слух) рисовали картину ярче любой гравюры.

Я почти физически видел, как Меншиков, ввалившись в опочивальню первым, широко распластал руки в стороны, уперевшись ладонями в косяки. Он, словно массивная дамба, сдерживал тот бурный, хрипящий человеческий поток, который рвался в небольшую комнату. Если бы не эта живая плотина, обезумевшая гвардейская и боярская толпа просто рухнула бы прямо на меня, смяла бы постель и сорвала бы балдахин вместе с париками.

— Будет вам! И без того тесно! — кричал Светлейший.

Светлейший, который очень быстро переметнулся на сторону Темнейших. Или всегда там был и оставался уникумом, который смог одурить государя?

— … Ибо Ты еси Жизнь и Воскресение, и Тебе славу возсылаем… — продолжал реветь Феофан, лязгая цепями кадила.

— Тише, поп! Не поможешь уже! — в каком-то угаре кричал мой бывший, как я… Петр… считал, что единственный друг. — Матушку вносите!

— Бум! — услышал я в какофонии звуков глухой удар.

— Да что ж вы, черти-то делаете? Матушке голову о дверь отобьете так! — вскрикнул вновь главный лицедей театра абсурда.

Нет, главный — я. Только пока не пришло время. А что до того, что Катька ударилась головой о дверной косяк? Так не страшно. Там же только кость без наполнения.

— Изличися верую в Господа нашего… — продолжал феопан.

— Феофан… Ты чего еще читаешь-то⁈ — сквозь гул толпы пробился сдавленный, почти панический шепот Меншикова. — Какое изличися? Богом возомнил себя.

Я слышал по тону, что Алексашка был в растерянности. Голос его стал звучать затравленно. Я мысленно усмехнулся: бьюсь об заклад, он сейчас лихорадочно озирается по сторонам. Ему же до смерти нельзя показывать перед этой сворой свое истинное лицо — лицо стервятника, который искренне, до дрожи в коленях радуется, что старого льва больше нет. Но ведь в угаре показал уже свою сущность.

И тут, перекрывая гул голосов и бас архиепископа, ударил бабий вой.

— Да на кого ж ты нас покину-у-ул, сокол мой ясный! — заголосила, фальшиво причитая, Екатерина.

Самое поразительное, что ее голос прозвучал откуда-то сверху. Словно императрицу подвесили под потолок, как театральную куклу. А через пару мгновений звук глухо ухнул вниз.

«Господи, неужто эти пьяные скоты вносили ее на руках прямо в опочивальню к мертвому мужу? Потому и ударилась? Не рассчитали высоту двери?» — с брезгливым изумлением подумал я. — «Как есть, черти. Ну ничего. Сейчас мы вам покажем дорогу в ад. Я вам покажу».

Феофан Прокопович набирал силу, словно орган в пустом соборе.

Голос архиепископа гремел под сводами спальни, отражаясь от расписного потолка. Сквозь зажмуренные веки я не видел лиц, но слух улавливал нарастающий ропот. За спиной Меншикова, в спрессованной гвардейской толпе, поползли тревожные, сдавленные шепотки. Кто-то из вельмож, знающих толк в литургиях, наконец сообразил: поп читает-то не заупокойную! Это был канон, скорее все же приближенный к нему, об исцелении болящего, и с каждой строкой он звучал всё больше как дерзкий, еретический вызов самой смерти.

Я ждал. Господи, как же я ждал. Сейчас на волоске висела не просто моя жизнь в этом чужом теле — на волоске висела судьба империи. Всё зависело от того, не дрогнет ли рука Евдокии.

— … И ДА ВОССТАНЕТ ОН! — взревел Прокопович на самой высокой, надрывной ноте, от которой заложило уши.

И в этот миг я почти физически почувствовал, как под тяжелым дубовым ложем напряглась, словно пружина, Евдокия. Едва слышно скрипнуло дерево. Тонкая, невидимая суровая нитка натянулась, сдвигая тяжелое венецианское зеркало на тумбе ровно на полдюйма. Так, чтобы получилось захватить блеск от правильно поставленных свечей.

— Ах-х… — прокатился по рядам вошедших единый, сдавленный стон первобытного ужаса.

Сработало! У меня было время, пока я валялся здесь в ожидании конца, и я, превозмогая боль, тщательно высчитал этот чертов угол преломления. Зеркало, сдвинувшись, мгновенно поймало свет всех семи восковых свечей тяжелого напольного канделябра и ударило плотным, сфокусированным золотистым лучом прямиком в красный угол — туда, где темнели старинные иконы в серебряных окладах.

И тут же — о, хвала элементарной химии и моему воспаленному мозгу! — сработала вторая часть плана. Огонь свечей наконец добрался до крошечных бумажных патронов, которые я велел прикрутить к фитилям с невидимой от дверей стороны. Внутри была обычная солдатская селитра пополам с толченой магнезией.

— Вшшш!

Пламя всех семи свечей в канделябре одновременно взметнулось вверх и окрасилось в мертвенный, фосфоресцирующе-зеленый цвет. Я позволил себе чуть приоткрыть глаза, видел это, пусть и смутно.

Комната погрузилась в инфернальный изумрудный полумрак, в котором ярко, неестественно сияли только лики святых в красном углу, подсвеченные направленным лучом зеркала. Атмосфера стала не просто таинственной — она стала осязаемо пугающей, сочащейся потусторонним ужасом, о котором в трактирах и дворцах будут шептаться десятилетиями.

— ВСТАНЬ! ВСТАНЬ, ЕСЛИ ГОСПОДУ УГОДНО! — орал Прокопович, раскачивая дымящееся кадило.

Еще и дымовуха прибавляла антуража. А еще запах «церковный» от кадила был такой едкий, что перекрывал тот, что был от сожженной смеси на основе пороха.

Архиепископ вошел в раж. Он играл свою лучшую роль так истово, что даже у меня, автора всего этого дешевого балагана, ледяные мурашки поползли по хребту. Что уж говорить о суеверных, забитых страхом божьим людях XVII века, на чьих глазах сейчас разворачивалась натуральная библейская мистерия! Они видели безумные, горящие глаза священника, зеленое адское пламя и святой свет из ниоткуда.

И тут я сделал то, чего они ждали и боялись больше всего на свете.

Я резко вздрогнул всем своим огромным телом и широко, до рези, распахнул глаза. Сделал это резко, словно бы пробуждаясь от кошмара.

Следом за этим раздался глухой удар — кто-то из вельмож заднего ряда, словно куль с мукой, просто рухнул на паркет в глубоком обмороке.

Я медленно, со скрипом в позвонках, приподнял голову от подушки и уставился немигающим, тяжелым взглядом прямо на сияющую икону Спасителя. Никому в этой толпе невежественных вояк и придворных интриганов не пришло бы в голову, что это не чудо Господне, а школьный курс оптики за восьмой класс.

— Хвала Всевышнему… — прохрипел я. Мой голос звучал как скрип немазаного тележного колеса — глухо, страшно, из самой глубины пересохшей гортани. — И сказано мне было… что дела мои благие… на ниве процветания России, хранимой Богородицей… еще не закончены. И видел я Богородицу — защитницу Руси Православной.