Денис Шабалов – Человек из преисподней. Крысы Гексагона (страница 4)

– Быстро, быстро, быстро!.. На порядок!

Задних уже гасят по жопам палками, и наш отряд срывается с места.

– На порядок!

– На порядок!..

Капо горланят и горланят, искусственно взвинчивая градус су­еты – но мы прекрасно знаем распорядок, за жизнь он въелся намертво. Сделал дела в сортире – приступай к порядку. Порядок простой. То­щие матрацы, куцые одеялки и валики, прикинувшиеся подушками, – разложить-заправить-натянуть. Пока нас гоняют в сортир, это добро лежит расхристанное и пытается хотя бы чуть просохнуть – но бес­толку: в камерах душно, и мы, вынырнув утром из липкого влажного дерьма, вечером снова возвращаемся в его объятия. Полы должны быть выметены и не иметь отпечатков. Каким бы грязным ты ни явился вечером, уделавшись по самые уши в масле и смазке, в компосте или человечьем дерьме – пол должен сиять. И мы пидо­расим его дважды в день, утром и вечером. Потолки… потолки надо чистить от паутины. Пауки пришли сюда вместе с крысами, они плодятся в душном воздухе Гексагона как кролики, эти мохнатые многоногие паскуды частенько падают в наши постели, и поговаривают, что могут даже сосать кровь… Врать не буду, не видал – но каждый раз, увидев паука, я давлю его без жалости. Впрочем, в наших постелях мы находим и мокриц, и клопов, и уж тем более – больших жирных тараканов. Армен говорит, что раньше таких и не видывали. Может, и мутанты… И порой только диву даешься, как они не отожрали но­чью кусок твоей задницы.

– Порядок, крысы! Время!

Пятнадцать минут на все про все.

– На счет! – рыкает Смола и зыркает на сыкуна.

Сыкун – новенький. И как бы ни звали тебя до того, как ты прибыл в Гексагон – здесь тебе дадут новое имя. Сыкун – подходящее. Обоссался на разводе, замарал, как говорится, честь, совесть и доброе имя. Но Смола благороден аки жентельмен: после дожимайки в себя приходишь не сразу, порой нужно пару часов – и старший бугор дает ему время. Проявляет жалость к чужой боли – стоять и считать куда проще, чем сраным веником порхать по камере с ведром и тряпкой.

«Ваш Смола, – как-то сказал Док, разнежившийся после барбитуратов с морфином, – прямо сраный лорд Байрон…»

Новенький встает на счет, начиная озвучивать время. Собьётся – получит по почкам. А после воздействия Смолы на почки номера последний обычно неделю ссыт кровью.

– Счет пошел! Раз! Два! Три!..

Я отхожу в наш угол, к буграм. На планерку. Каждое утро начинается с планерки: жизнь камеры – и бугров, и номеров – зависит от нее. Ибо планерка дает хабар, так необходимый отряду.

– …Тридцать семь!..

Объяснение просто, как обоссаный в толчке палец. Если, оборвавшись с крюка, тебе на руку упадет деталюга механизма – похер какого, КШР или боевой машины – ушибом ты не отделаешься, куда вероятнее перелом. И если ты нормальный чел – тебя прикроют, и ты, скрипя зубами от боли, вечером вернешься в камеру. Покоцаный – но живой. Ты придешь к нам и попросишь помощи.

Мы, дождавшись отбоя, спросим разрешения у капо – и оттащим тебя к Доку в Медчасть. Витающий во Вселенной после очередного эксперимента с дурью Док может и не проснуться – и тогда утром на телесном осмотре капо, ночью разрешивший визит к Доку, выведет тебя из строя и доложит о повреждении инвентарной единицы ближайшему контроллеру. Ты, обосравшись от страха, дернешься бежать – но контроллер срежет тебя очередью. И тебя отнесут в Химию на компост. Если же Док придет в себя – ты спасен, ибо лечит он даже в состоянии разговора с Внеземным Разумом.

Ты спасен – но после этого есть два варианта: либо в бездонный карман Дока перекочует что-то из нашего хабара – либо он даст задание. И на очередной планерке мы будем решать, кто займется делом. Ибо долг, не отданный Доку, грозит отлучением от Медчасти. А это та же смерть.

– …Сто тридцать пять!..

Смола, почесывая подбородок, уже густо поросший щетиной, сопит. Смола мало спал. Смола изволил всю ночь трахать в Норе свою любимую шлюху. Когда Смола на всю ночь зависает у этой давно зарвавшейся бляди, мы долго спорим о ценностях, нужных ему на оплату услуг. Но Смола наш брат, а слабости братьев мы уважаем. Чернь не просто слабость – Чернь его проклятье и наслаждение. Только ради неё Смола скоблит стеклом морду, желая быть гладким и нежным, как жопка младенца.

«А я говорю, что он гребаный жентильом, – мурчит Док, обпоровшись настоянного на тоннельной плесени стекломоя. – Романтик и безмозглый долбодятел. Когда у него провалится нос и распухнут суставы, когда, лежа в моей палате, он станет ссать только через трубку – тогда он поймет, что любовные отношения с блядями – пусть даже и красивыми! – крайне сомнительное удовольствие. В отличие от совершенно несомнительного сифилиса, подхваченного в ходе этой гребаной романтики…»

Док у нас, сука, иногда просто душка. И добряк. Это все знают.

– …Двести сорок семь!..

Прежде всего нужна вода. Чистая вода приходит в больших бочках – но мы храним ее в трехлитровых флягах. Да еще держим про запас армейские, каждая по литру. Для добычи же и переноски у нас есть плоские бурдюки-гидраторы. Тоже, кстати, не вдруг добудешь такой… Слить литр – не просто. Донести до камеры – еще сложнее. И потому вода ценнее золота. Золото тоже в ходу – на наших харчах зубы летят быстро, а золото для протезирования лучше, чем сталь. Да и понтово, засветить золотой фиксой… Фиксами, кстати, рулит Фикса, помогальник Дока. Но наковырять золота с контактов у механизмов, поступающих во Внутренний Приемный Док, куда проще, чем слить воду.

– …Четыреста три!..

Особое внимание к парням, отправляемым на выгрузку во Внешний Погрузочный. Завод отгружает очередные партии боевых машин регулярно, куда – хер знает, это интересует нас не так сильно, как хабар. И с механизмов можно дернуть полезного – каждая боевая единица комплектуется и медициной, и аккумулятором, и оружием. С оружием, понятно, такое сотворить невозможно, за ним особый контроль, и машины раздолбают любого, стоит только протянуть ручонки – но тырить медицину мы давно уже наловчились.

Меднаборы разные. У мелкого бармалея или КШР – простая аптечка; у тарантула-кентавра-страуса – побольше, медицинский бокс; у крупных платформ – серьезной емкости медкомплекс. Там все по-взрослому, есть даже тяжелые препараты, типа стероидов или мощнейших обезболивающих-стимуляторов. И хотя никто не рискнет спереть полный контейнер – каждый третий отважится вскрыть и поиметь от щедрот. Попался – твоя проблема; но если не вскроешь, оказавшись в Погрузочном, не притащишь в клювике вечером – будешь наказан. Голодом или отлучением от прошмандовок – не важно. В зависимости от отягчающих. Способ найти можно – особенно если смекалку включить. Медицина осматривается и сортируется – и несется Доку. Док отличается ярко выраженным талантом к двум вещам: упарываться веществами и лечить. Из полученного он одинаково талантливо может собрать что-то нужное для лечения… или хрень для отправки собственного мозга познавать тайны Вселенной. По этой части он тот еще выдумщик.

– …Шестьсот сорок пять!..

Еще Пищеблок. Пищеблок должен дарить нам два рациона в сутки – ведь с отрядов Общих работ туда отправляют немало людей. Поломои, посудомои, грузчики, прочая подсобная шушера… Как номер утырит у жрунов Пищеблока пайку – не наша проблема. Но в клюве притарань. Рационы Пищеблока та еще погань – но голод не тетка, и нам они нужны.

– …Семьсот двадцать!..

Отряды Общих работ кидают повсюду, и в этом большой плюс. Мы тащим все что плохо лежит, несем все, что хреново закреплено и лишено присмотра. Наших крысюков ловят крысы других отрядов – конкуренцию не любит никто – наших крысюков ловят капо и карлы, наших крысюков ловят порой и контроллеры, торчащие здесь и там. Ловят – и наказывают, ссылая в Морильню на компост. Ловят… но отряд продолжает жить. И прежде всего – благодаря буграм. Смоле, Пану, Желтому и мне. Спаянные смесью из говна и палок – нужностью друг другу, выгодой, инстинктом выживания и, хочется верить, мизерной каплей того, что называют дружба – мы живем и жить даем другим. И мало в каком отряде есть такая спайка между бугром и номером.

– …Восемьсот одиннадцать!..

Времени все меньше – и мы шепчемся все торопливее. Считаем на пальцах, прикидываем кому и куда. Следить за нашим стадом, направлять, рулить – и, если припрет, разбираться с конкурентами из других отрядов.

– Девятьсот! Время! – ревет в коридоре капо-два.

Сыкун тут же реагирует.

– Господин капо, Второй отряд Общих работ порядок навел!

Капо-два уже здесь. Он стоит на пороге, ждет, пока крысы выстроятся в проходах между трехъярусными койками. Входит, придирчиво осматривая камеру и задумчиво грызя щепочку. В этих выпендрежных мелочах нашего капо особый шик – ведь эти щепочки ему делают специально. А еще у капо-два слабость к коже. К черной коже. Гребаный садомазо… Мало кто знает, где он достает ее, и еще меньше знают, где берет средства для ухода – но стать лакеем капо-два мечтает треть отряда. Чистить, мыть, сушить, ваксить и полировать эти его сапоги, ботинки и ремни с портупеями – дело не одного часа. И это куда легче, чем впахивать, надрываясь и зарабатывая грыжу на Общих работах. А еще у капо-два есть стек – и он, прохаживаясь по камере, похлопывает им по черненому, напидоренному до блеска, сапогу. Стек ему сделала первая бригада нашего отряда, обтянув жесткий прут кожей – и в благодарность за это три дня номера бригады курили бамбук, отлынивая от работ. Сраные жополизы…