Денис Шабалов – Человек из преисподней. Крысы Гексагона (страница 15)

Мой багорщик вдруг дергает меня за рукав. Оборачиваюсь – и он показывает в узкую кишку стока, ведущую к выходу. Там слышны гулкие шаги и маячит свет фонарей.

– Кажись, смена?

Я киваю, возвращаюсь к своему месту на поребрике, сгребаю в охапку сокровища и по одному сую их в левый бахил. Хабар мало найти и отмыть – нужно протащить его в камеру. И это тоже задачка не из легких. Впрочем, если понадобится – меня есть кому прикрыть. Ну а нет… Химия все чаще кажется мне вполне привлекательным выходом.

День идет к концу, и значит, скоро нас ждет маленький кусочек личной жизни. Наш отряд собирается на своем месте посреди Плаца, строится, поджидает остальных. Язык на плечо, опущенные плечи, усталость в глазах… и вонь. Вонь ОЗК шибает с ног, и остальные отряды, постепенно заполняющие Плац, стараются держаться подальше. Но вонь – это хорошо. Вонь означает душ. Да и пора бы – сегодня девятый день, законная помывка. Я стаскиваю остопиздевшую маску и с яростью начинаю чесаться – скребу ногтями щетину на щеках и бороде, начесываю подбородок и шею… Кожа под пальцами подается, скатывается мелкими шарушками, летит за воротник, отчего сразу начинает чесаться и там. Да уж, точно пора. Пот, каждый день оседающий на коже, за неделю превращается в липкую пленку, обретая осязаемую толщину; она подается под пальцами – сколько ни наяривай, а катышки появляются снова и снова.

Капо объявляются все вместе, кучкой – пятеро бригадных и старший, капо-два.

– Ну чо, ландыри, устали что ли? – они весело ржут. – Сколько начерпали? Перевыполнили план?..

План…

Тупая злоба плетью хлещет меня, и я опускаю взгляд. Она течет через край, наружу – и тогда начинают дрожать пальцы. Желтый стучит меня кулаком в бочину – предостерегающе, чтоб я пришел в себя. Я поднимаю глаза и смотрю на черножопого ублюдка, донельзя довольного собой, собственной жизнью и ее благами. Мы – крысы, трудовой ресурс, рабы и живые мертвецы. Расходный материал. Мои предохранители давно сгорели, и я чувствую, насколько просто мне будет слететь с резьбы – сорваться и сотворить с капо локальную мясорубку, с кровищей, вбитыми в мозг носами и свернутыми набок челюстями. Именно в такие моменты и приходится сдерживаться и сжимать зубы. Вроде бы я хотел доложить о решетке? Да хрен вам в рыло, гандоны! Как-нибудь без меня…

Капо-два, даже не подозревая, что разминулся со смертью буквально на волосок, похохатывает добродушно и одобрительно похлопывает Смолу по бицепсу.

– Ладно, ладно… Молодцы, хвалю. Поработали. Наряды закрыты. Сегодня девятый день, бугры…

Мы читаем между строк. Мы понимаем. Неделя закрыта, и нас ждет Нора. Получается, что Смола договорился и нам скостят нашу промашку? Или дадут задание? Впрочем, это будет уже в следующую декаду и пока об этом можно не думать.

Обед нам чаще всего приносят в больших термосах – но к концу дня брюхо снова пусто и тянет, требуя своего. И мы снова прем строем в Пищеблок.

– Леу!.. Леу!.. Ряаз-два-три!.. Леу!.. Леу!.. Ряаз-два-три!..

Пищеблок все ближе – и к вечеру запахи, несущиеся оттуда, волшебным образом меняются. Теперь Пищеблок становится мечтой, а вся его вонь кажется не иначе как курениями из гекатомб. Армен как-то рассказывал про древних греков, которые поджигали убитых животных, прославляя своих богов. Не знаю, зачем богам горелый бык – но их перло. Вот так же сейчас прет и нас – хотя меню ресторана «Жрать подано, садитесь и закидывайтесь, свиньи» давным-давно известно и не меняется. Тут нам, кстати, везет – мы не знаем диабета, гастрита, несварения и прочего дерьма. Раньше люди страдали всей этой хренью – опять же, если верить Доку. Но у нас тут не разжиреешь. И рацион всасывается весь, полностью. А что такое высокий уровень сахара – это нам совершенно непонятно. Меня порой очень интересует этот вопрос: как вообще сахара может быть много?!..

В этот раз наш любимый стол занят буграми Третьего, и мы садимся за один из столов в центральном ряду. Центральный ряд не любит никто – ты открыт со всех сторон, словно вша на бритом лобке шлюшки из Борделя. Камеры правой стены глядят на тебя с правого бока, камеры левой – изучают слева. Если же сидишь у стены, то за бочину можешь не опасаться – сектора камер ограничены, и те, что висят над головой – не видят тебя.

– Есть чо?.. – спрашивает Смола.

Я осматриваюсь и ёжусь – вон те две камеры совершенно определенно пялятся именно на меня. И это мне совсем не нравится – еще слишком свежо в памяти произошедшее в начале декады. Та камера пропустила меня – а спустя пару часов контроллер завалил пятерых крыс. Вспоминая это, я покрываюсь испариной – старуха с косой прошла совсем близко, глянув искоса и задев истлевшим черным балахоном…

– Достаточно.

Смола знает, что я не могу вытащить хабар – и этим ограничивается. Вечерком глянет. На девятый день ты видишь все, что успел надергать за декаду – и распределение идет куда сноровистее. Как говорит Армен – цыплят по осени считают.

Дежурные втаскивают в столовку свои бадьи, и по воздуху плывет мощный запах очередной бурды. Меня передергивает. Пюрешка – РБ, «рацион белковый №2». Я ненавижу пюрешку. Впрочем, как и всю жратву Пищеблока… Я ем это говно с закрытыми глазами – просто пихаю внутрь для выработки энергии, чтоб организм работал без сбоев. Пюрешку обычно пью через край миски – больше ее никак не съешь. «Котлету» – бурое упругое белковое желе, нарезанное пластами, положенное к пюрешке, – отдаю тому же Смоле. У меня от рациона белкового номер два сводит скулы и тянет блевать. А Смоле само то, наворачивает за обе щеки. Пюрешка хранится на складах в высоченных штабелях из огромных картонных пакетов. Внутри белесые гранулы – развариваясь, они превращаются в смесь, напоминающую клей с соплями вперемешку. Если дружишь с пищеблоковыми – тебе передадут отдельную миску, заправленную пищевой добавкой «со вкусом курицы». Такую, как дают Электроцеху, Оружейникам, да и вообще всем, кто имеет профессию. И тогда пюрешка зайдет даже со смаком.

Я хлебаю безвкусные мутные сопли и поглядываю по сторонам. Что-то нехорошее происходит в столовке – и мне это совсем не нравится. Я это чую нюхом – не зря же я Лис. Интересно, почему черных ублюдков сейчас меньше? И почему оставшиеся жрут так уныло и грустно? Где обычные смешки, где веселый гогот и радостные морды за столами? Скорее всего, у капо сорвалось какое-то дельце. Либо, что куда вероятнее, кто-то из них попался на воровстве. Итог понятен и закономерен – компост. Капо тоже идут на компост – сое похрен, на каком белке расти. Иногда машины, находя причину, наказывают своих псов – и, сдается мне, сегодня именно такой день. И игнорировать это нельзя – просто потому, что капо в итоге обязательно найдут, на ком сорвать злость.

А еще – и это беспокоит меня куда сильнее – две камеры, что я засек в начале ужина, совершенно точно продолжают пялиться на меня. Одна из них закреплена на правой стене, другая – на левой. И я чувствую себя зажатым в тиски. Почему мне такое внимание?.. Да что ж это, с-с-сука, творится?!..

– Закончили прием пищи!

Я безо всякого сожаления отодвигаю тарелку и поднимаюсь. Сегодня можно было забить на ужин вовсе – уже этой ночью нас ждет вкусный душистый крысиный шашлык. Я представляю себе, как вцепляюсь в него зубами, рву, жую, глотаю, запивая «Спотыкачом» или «Дохлоньяком» – и мой желудок издает протяжный голодный рык. Желтый, стоя рядом, откровенно ржет и похлопывает меня по плечу.

Вечер – время крыс. Наше время. Личное время с девяти до одиннадцати – свет становится слабее, частично скрывая от дежурного надзирателя то, что происходит в камере. Он, поигрывая резиновой палкой, прогуливается в проходе, время от времени заглядывая через решетку – но сумрак укрывает нас от его хмурого взгляда. Войти же внутрь в одиночку, без поддержки своих ублюдочных черных товарищей… на это решится только идиот. Чревато. Потом отряд наверняка частично вырежут – но твое бездыханное тело уже будет валяться под нарами, и тебе на эту месть будет уже наплевать.

В камере душно. Она парит взмыленными за день телами, непросохшими койками, бельем, отмытыми в который раз полами. Камера свои два часа как бы отдыха тратит правильно. Уже опалена паутина, уже помыт пол и наведен порядок. Уже подшивается одежда – за исключением пары-тройки опущенных водолазов[6], номера нашего отряда стараются следить за собой. Уже развешены для просушки серые полотнища, которые заменяют нам простыни – каждый номер вешает ее словно штору, отгораживаясь на своих нарах от внешнего мира. Никто не против – для проведения личного времени это разрешено. Волглые, напитавшиеся влаги, простыни тяжело висят на нарах, на это время надежно укрывая обитателя ячейки от сторонних глаз. Что он делает там? Может, дрочит. Может, вскрывает себе вены. А может, жрет втихомолку утыренный с кадавра припас… Мы не знаем. Но эти два часа – его личное время, и он проводит его так, как считает нужным. Сдернуть простыню и явить миру его тщедушное тело – не по понятиям.

Наши нары – в дальнем конце камеры, потому мы почти не опасаемся взглядов надзирателей. У нас тут хорошо. Все нары в камере трехъярусные, они расположены вдоль стен, оставляя по центру проход шириной в полтора метра… но мы – бугры, и потому над нашими лежаками нет других. И это ценно – ведь ты лежишь не как в гробу, а можешь видеть потолок в трех метрах над собой. Простор. На лежаке в самом углу проживает Смола, мои нары следом по этой же стороне, напротив – Пан и Желтый. Мы бугры – и это наша привилегия.