Денис Шабалов – Без права на ошибку (страница 22)

Получилось! Пора!

– Рви! – во всю мощь легких заорал он, надеясь, что петля сработает, и из десятков дерущихся за приманку монстров вырвет хотя бы одного. – Рви, мать твою, кому говорю!!!

«Тайфун», взревев двигателем, выбросив к небу огромное черное облако выхлопа, дернул – и, набирая скорость, пошел вперед. Данил, цепляясь за какой-то выступ на крыше, напряженно следил за разматывающейся бухтой, что в густой синеве сумерек было не так-то и просто. Последний виток… трос распрямился, натягиваясь, как струна… и машина, дернувшись всем корпусом, влипла в огромный упругий студень! Добрынина смело с крыши словно пушинку! Пролетев спиной вперед метров двадцать, он плашмя грохнулся на землю. Удар был такой, что, казалось, вышиб весь воздух из легких! Пару секунд, лежа в густой траве и наблюдая над собой лишь звездное небо, он пытался вдохнуть. Наконец, справившись с организмом, вскочил на ноги – и едва успел кувыркнуться в сторону, уходя с пути вновь набирающего скорость КАМАЗа. Мелькнула мимо кабина, силовой отсек, огромные колеса, выдирающие мощным протектором комья земли с травой и кидающие их назад… Чисто инстинктивно он выбросил руку в сторону, цепляясь за мелькнувшую мимо лесенку на крышу, и спустя несколько мгновений, ударившись несколько раз о корпус, был уже наверху. Влез, отдуваясь как паровоз и пытаясь прийти в себя после головокружительного полета, глянул назад – и выругался отборным трехэтажным матом: трос был порван и волочился за машиной – скорее всего, он просто не выдержал совокупной массы куропатов, столпившихся в центре петли; ворота, конечно же, открыты. И наружу, словно почуявший свободу табун лошадей, сплошным потоком изливались все новые и новые мутанты. И тогда Добрынин с поразительной ясностью понял, что именно он и был тем самым мудаком, кто выпустил куропатов на свободу.

Но это были еще не все беды на сегодня. Когда КАМАЗ, отойдя километра на три от птицефабрики, остановился среди поля, и Добрынин забрался в кабину, он увидел потерявшую сознание и навалившуюся на руль девушку. Данил осторожно вытащил ее в жилой отсек, положил на диванчик, оттер кровь из рассечения на лбу. Послушав сердце, убедился, что Юка жива, но находится в глубоком обмороке. Тут уже было не до деликатностей. Раздев ее до белья, Добрынин, сантиметр за сантиметром обследовал тело. Результат – сильный ушиб грудной клетки и перелом обоих запястий: вероятнее всего, в момент рывка руки сорвались и она ударилась о руль. Само по себе для жизни не опасно, но и хорошего тоже мало. Гораздо хуже было другое – итог всей охоты. Неудача закрывала Юке дорогу домой, и плюс к тому – теперь нужен был хотя-бы мало-мальски грамотный доктор, уход и стационарные условия для лечения.

Путь у Добрынина теперь был один – в поселок энергетиков.

Глава 4. ОСТРОВ РЖАВОГО ГЕНЕРАЛА

Осень и зиму две тысячи двадцать третьего-двадцать четвертого года они провели в поселке. Юка поправилась быстро – ребра были целы, всего лишь сильный ушиб, а запястья зажили за три недели. Но все это время Добрынин был ее руками: ухаживал, как за малым дитем, кормил с ложечки, одевал и раздевал, водил на прогулку – словом, сопровождал ее везде, разве что не в туалет.

Понятно, что при таких отношениях между двумя людьми, мужчиной и женщиной – тем более, если они одиноки и интересны друг другу – наступает определенный момент… Чего уж таить – девушка ему нравилась. Очень нравилась. И судя по всему – он ей тоже, ибо не единожды ловил на себе ее заинтересованные взгляды. Да и в разговоре иногда что-то такое проскальзывало… Твердая и сильная внешне, внутри она, как и подавляющее большинство женской половины человечества, была нежной и хрупкой, искала защиты и убежища. Она словно увидела в нем этакую каменную стену, за которой можно укрыться от бед и невзгод этого мира, этакого здоровенного невозмутимого и надежного мужика, который одним плечом разгоняет тучи, а вторым отражает набеги бесчисленных полчищ врагов и может защитить от чего угодно. И она искала этой защиты.

Добрынин все понимал – натерпелась девчонка. Два года под жутким прессом депрессии, два года в прострации, два года – в никуда! Это нужно испытать, чтоб понимать, о чем разговор. Он в аномалии три месяца в ступоре валялся, на всю жизнь хватило. А здесь два года!

Да и поселили их вместе, в одной комнате. И хотя комната эта была достаточно обширна и разделена на две половины полотняной перегородкой, все же совместное проживание тоже сближает. Словом, в один из зимних вечеров, когда на улице мела пурга и завывал ветер, неся с поля мелкую колючую снежную поземку, все и случилось.

Однако толчком к сближению стали не только эти обстоятельства. В первые несколько дней, пока Юка лежала, поправляясь от ушиба, и Данил находился при ней неотлучно, он частенько развлекал ее рассказами и байками из своей жизни и жизни обитателей Убежища. И вполне естественно, что у девушки не могло не возникнуть кучи вопросов – а что с этими людьми сейчас? Где теперь героический полковник, где дед Миха, где Герман, где верный товарищ Сашка… и где, в конце концов, Иринка и Ольга? О них Данил упомянул лишь вскользь, но ее, девушку, которой нравился данный конкретный мужчина, они интересовали больше всего.

И Данил, которого временами буквально распирало от желания поделиться своей историей, однажды решившись, рассказал ей все. Начиная с прихода в город Первой Ударной и заканчивая днем, когда он встретил ее на тракте. Рассказал полностью, без утайки.

Реакция была бурной – и это, вероятно, была реакция не столько на рассказ и прозвучавшее в нем название группировки, сколько остаточная реакция на потерю близких. Будто вскрылась застарелая гнойная рана, все это время мучавшая ее, не дававшая покоя – и теперь все так долго копившееся внутри выходило наружу.

Первые полчаса она просто рыдала. Взахлеб. Хлюпала носом, размазывала по лицу слезы, всхлипывала, словно маленький обиженный ребенок… Потом слезы прошли – и начался приступ ярости. Девушка с бешеным взглядом металась по комнате, выкрикивая что-то бессвязное, и никак не могла успокоиться. Пришлось ее немного приобнять – для ее же безопасности. Осторожно, помня о травме. Подергавшись немного в железобетонных объятиях, Юка обмякла и, понемногу успокоившись, снова заплакала – но теперь уже тихо, беззвучно, жалобно. Данил, снова уложив ее на лежанку, хлопотал вокруг, мочил полотенце, наливал воду, стакан за стаканом… Спустя какое-то время девушка успокоилась, и только по губам, сжатым в ниточку, было понятно, что творится у нее на душе.

– Если меня не возьмешь – возненавижу, – глядя куда-то в потолок, вдруг сказала она. – Идти мне все равно некуда. Ты все это прошел сам, и кроме тебя никто не может меня понять. Ты не говоришь, но я наверняка знаю, что ты собрался делать. И если теперь не возьмешь меня с собой…

Добрынин молчал. Ему нужно было как-то осмыслить этот новый поворот, и на это требовалось время. Честно признаться, тогда он даже пожалеть успел, что связался с девчонкой. Отвык от женского общества. Да и не сказать, чтоб и раньше он давал волю чувствам – не так воспитан. Уроки полковника все больше учили иному – стойкости, терпению, воле, мужеству. А то и просто дикой злобе, когда сдохни – но сделай. Здесь же… здесь требовалось иное. Другой подход. Другие чувства. И он, словно человек без половины чувств, хоть и знал, как себя вести, но вести себя именно так не мог. Словно не давало что-то.

Но – так было тогда. А потом, когда прошла ночь, соединившая их, Добрынин понял, что эта девушка ему теперь дорога, как никто на свете. Да так, собственно, и было, потому что никого кроме нее у него теперь и не было.

Еще в первую встречу Добрынин отметил порядочность Владимира Николаевича, его мужицкую хозяйственность и основательность, и был уверен, что не прогадает, попросив у него помощи. И не прогадал. Когда он, в первый раз в жизни усевшийся за руль, под руководством очнувшегося мехвода довел машину до поселка и остановился на подходе к основным воротам – переполоху было немало. Еще бы, такая громадина вдруг заявилась! Из защиты в поселке тогда было лишь легкое стрелковое оружие, да пару снайперов на вышках. Ни тяжелых пулеметов, ни, тем более, техники вроде БТР. Да и опоры его пока не окружали. И потому боевая машина с пулеметом наверху была воспринята со всей серьезностью. Однако когда на опустившийся пандус ступил человек, держа на руках не подающее признаков жизни тело, это было воспринято правильно. Поселковые поняли, что пришелец просит помощи, и спустя короткое время из ворот выбралась целая делегация во главе с неизменными дедами. Их приняли, поселили в той самой комнате в дальнем углу, поставили на довольствие. В ответ же Владимир Николаевич, который сразу почувствовал в пришельце опытного бойца, потребовал разнообразных услуг определенного характера – и впоследствии ни разу об этом не пожалел. Добрынин работал не за страх, а за совесть. Так, словно родился и прожил тут всю жизнь, словно жители поселка были его родичами, словно это было Убежище. Поселок, по сути, и стал его новым домом… Он как-то разом и очень плотно вплелся в жизнь общины, в проводимые сталкерами вылазки, в обучение молодежи, в его быт и рабочие будни, и постепенно, шаг за шагом, начал завоевывать тот авторитет, что был ему столь необходим.